В приюте начались болезни, и я оказалась полезной сиделкой.
Один из докторов пленился мною — влюбился в меня, как говорится.
Он хотел жениться на мне.
Сиделка, как честная женщина, обязана была сказать ему правду.
Он более не появлялся.
Старая история!
Мне надоело говорить себе:
"Я не могу вернуться назад!
Я не могу вернуться назад! " Отчаяние овладело мной, отчаяние, ожесточающее сердце.
Я могла бы совершить самоубийство, я могла бы даже опять вернуться к прежней жизни — если бы не один человек.
При этих последних словах ее голос — тихий и ровный в начале ее грустного рассказа — начал опять ослабевать.
Она остановилась, мысленно следя за воспоминаниями, пробужденными в ней ее словами.
Забыла ли она присутствие другого лица в комнате?
Любопытство заставило Грэс спросить:
— Кто этот человек?
Как он оказал вам услугу?
— Он оказал мне услугу?
Он даже не знает о моем существовании.
Этот странный ответ, довольно загадочный, только увеличил желание Грэс узнать побольше.
— Вы сейчас сказали… — начала она.
— Я сейчас сказала, что он меня спас.
Он спас меня, вы услышите каким образом.
В одно воскресенье наш священник в приюте служить не мог.
Место его занял незнакомый, очень молодой человек.
Смотрительница сказала нам, что его зовут Джулиан Грэй.
Я сидела в заднем ряду, под тенью галереи, откуда могла видеть его, а он меня не мог.
Основную идею его проповеди выражали слова:
«На небесах радуются одному раскаивающемуся грешнику больше, чем девяносто девяти праведникам, не нуждающимся в раскаянии».
Что более счастливые женщины могли думать о его проповеди, сказать я не могу, но у нас в приюте не осталось сухих глаз.
Мое же сердце он тронул так, как ни один человек не трогал до тех пор.
Суровое отчаяние растаяло во мне при звуке его голоса, скучная рутина моей жизни выказала свою благородную сторону, пока он говорил.
С того времени я покорилась моей роковой участи, я стала терпеливой женщиной.
Я могла бы даже стать счастливою, если бы могла принудить себя заговорить с Джулианом Грэем.
— Что вам помешало заговорить с ним?
— Я боялась.
— Чего?
— Боялась сделать мою тяжелую жизнь еще тяжелее.
Женщина, которая могла бы ей симпатизировать, может быть, угадала бы значение этих слов.
Грэс просто была приведена в смущение, Грэс не угадала.
— Я вас не понимаю, — сказала она.
Мэрси не оставалось другого выбора, как только прямо сказать правду.
Она вздохнула и сказала:
— Я боялась заинтересовать его моими горестями и взамен этого отдать ему мое сердце.
Совершенное отсутствие сочувствия к ней Грэс бессознательно выразилось в следующее мгновение.
— Вы? — воскликнула она тоном крайнего изумления.
Сиделка медленно встала.
Выражение удивления Грэс сказало ей прямо, почти грубо, что ее признания зашли достаточно далеко.
— Я удивляю вас? — сказала она.
— Ах! Молодая девица, вы не знаете, какие тяжелые испытания может вынести женское сердце и все оставаться верным.
Прежде чем я увидела Джулиана Грэя, я только знала мужчин, служивших для меня предметом отвращения.