— Неужели ты до сих пор все с Генри Фостером? — укорила она огорченно.
Отцы и матери, братья и сестры.
Но были еще и мужья, жены, возлюбленные.
Было еще единобрачие и романтическая любовь.
— Впрочем, вам эти слова, вероятно, ничего не говорят, — сказал Мустафа Монд.
— «Ничего», — помотали головами студенты.
Семья, единобрачие, любовная романтика.
Повсюду исключительность и замкнутость, сосредоточенность влечения на одном предмете; порыв и энергия направлены в узкое русло.
— А ведь каждый принадлежит всем остальным, — привел Мустафа гипнопедическую пословицу.
Студенты кивнули в знак полного согласия с утверждением, которое от шестидесяти двух с лишним тысяч повторений в сумраке спальни сделалось не просто справедливым, а стало истиной бесспорной, самоочевидной и не требующей доказательств.
— Но, — возразила Ленайна, — я с Генри всего месяца четыре.
— Всего четыре месяца!
Ничего себе!
И вдобавок, — обвиняюще ткнула Фанни пальцем, — все это время, кроме Генри, ты ни с кем.
Ведь ни с кем же?
Ленайна залилась румянцем. Но в глазах и в голосе ее осталась непокорность.
— Да, ни с кем, — огрызнулась она.
— И не знаю, с какой такой стати я должна еще с кем то.
— Она, видите ли, не знает, с какой стати, — повторила Фанни, обращаясь словно к незримому слушателю, вставшему за плечом у Ленайны, но тут же переменила тон.
— Ну, кроме шуток, — сказала она, — ну прошу тебя, веди ты себя осторожней.
Нельзя же так долго все с одним да с одним — это ужасно неприлично.
Уж пусть бы тебе было сорок или тридцать пять — тогда бы простительнее.
Но в твоем-то возрасте, Ленайна!
Нет, это никуда не годится.
И ты же знаешь, как решительно наш Директор против всего чрезмерно пылкого и затянувшегося.
Четыре месяца все с Генри Фостером и ни с кем кроме — да узнай Директор, он был бы вне себя…
— Представьте себе воду в трубе под напором, — студенты представили себе такую трубу.
— Пробейте в металле отверстие, — продолжал Главноуправитель.
— Какой ударит фонтан!
Если же проделать не одно отверстие, а двадцать, получим два десятка слабых струек. То же и с эмоциями.
«Моя детка.
Моя крохотка!..
Мама!» — Безумие чувств заразительно. —
«Любимый, единственный мой, дорогой и бесценный…»
Материнство, единобрачие, романтика любви.
Ввысь бьет фонтан; неистово ярится пенная струя.
У чувства одна узенькая отдушина.
Мой любимый. Моя детка.
Немудрено, что эти горемыки, люди дофордовских времен, были безумны, порочны и несчастны.
Мир, окружавший их, не позволял жить беспечально, не давал им быть здоровыми, добродетельными, счастливыми.
Материнство и влюбленность, на каждом шагу запрет (а рефлекс повиновения запрету не сформирован), соблазн и одинокое потом раскаяние, всевозможные болезни, нескончаемая боль, отгораживающая от людей, шаткое будущее, нищета — все это обрекало их на сильные переживания.
А при сильных переживаниях — притом в одиночестве, в безнадежной разобщенности и обособленности — какая уж могла быть речь о стабильности?
— Разумеется, необязательно отказываться от Генри совсем.
Чередуй его с другими, вот и все.
Ведь он же не только с тобой?
— Не только, — сказала Ленайна.
— Ну, разумеется.
Уж Генри Фостер не нарушит правил жизни, он всегда корректен и порядочен.
А подумай о Директоре. Ведь как неукоснительно Директор соблюдает этикет.
Ленайна кивнула: