— Вздор какой! — возмутилась Ленайна.
— В Англии запретили даже обучение во сне.
Было тогда нечто, именовавшееся либерализмом.
Парламент (известно ли вам это старинное понятие?) принял закон против гипнопедии.
Сохранились архивы парламентских актов.
Записи речей о свободе британского подданного.
О праве быть неудачником и горемыкой.
Неприкаянным, неприспособленным к жизни.
— Да что ты, дружище, я буду только рад.
Милости прошу.
— Генри Фостер похлопал друга по плечу.
— Ведь каждый принадлежит всем остальным.
«По сотне повторений три раза в неделю в течение четырех лет, — презрительно подумал Бернард; он был специалист-гипнопед.
— Шестьдесят две тысячи четыреста повторений — и готова истина.
Идиоты!»
— Или взять систему каст.
Постоянно предлагалась, и постоянно отвергалась.
Мешало нечто, именовавшееся демократией.
Как будто равенство людей заходит дальше физико-химического равенства.
— А я все равно полечу с ним, — сказала Ленайна.
«Ненавижу, ненавижу, — кипел внутренне Бернард.
— Но их двое, они рослые, они сильные».
— Девятилетняя война началась в 141-м году эры Форда.
— Все равно, даже если бы ему и правда влили тогда спирту в кровезаменитель.
— Фосген, хлорпикрин, йодуксусный этил, дифенилцианарсин, слезоточивый газ, иприт.
Не говоря уже о синильной кислоте.
— А никто не подливал, неправда, и не верю.
— Вообразите гул четырнадцати тысяч самолетов, налетающих широким фронтом.
Сами же разрывы бомб, начиненных сибирской язвой, звучали на Курфюрстендамм и в восьмом парижском округе не громче бумажной хлопушки.
— А потому что хочу побывать в диком заповеднике.
— СН3С6Н2(NO2)3 + Н(СО)2, и что же в сумме?
Большая воронка, груда щебня, куски мяса, комки слизи, нога в солдатском башмаке летит по воздуху и — шлеп! — приземляется среди ярко-красных гераней, так пышно цветших в то лето.
— Ты неисправима, Ленайна, — остается лишь махнуть рукой.
— Русский способ заражать водоснабжение был особенно остроумен.
Повернувшись друг к дружке спиной, Фанни и Ленайна продолжали одеваться уже молча.
— Девятилетняя война, Великий экономический крах.
Выбор был лишь между всемирной властью и полным разрушением.
Между стабильностью и…
— Фанни Краун тоже девушка приятная, — сказал помощник Предопределителя.
В Питомнике уже отдолбили основы кастового самосознания, голоса теперь готовили будущего потребителя промышленных товаров.
«Я так люблю летать, — шептали голоса, — я так люблю летать, так люблю носить все новое, так люблю…»
— Конечно, сибирская язва покончила с либерализмом, но все же нельзя было строить общество на принуждении.
— Но Ленайна гораздо пневматичней.
Гораздо, гораздо.
— А старая одежда — бяка, — продолжалось неутомимое нашептывание.
— Старье мы выбрасываем.
Овчинки не стоят починки. Чем старое чинить, лучше новое купить; чем старое чинить, лучше…
— Править надо умом, а не кнутом. Не кулаками действовать, а на мозги воздействовать. Чтоб заднице не больно, а привольно.
Есть у нас опыт: потребление уже однажды обращали в повинность.
— Вот я и готова, — сказала Ленайна, но Фанни по-прежнему молчала, не глядела.