Успокоительно жужжали пролетающие вертопланы; рокотали ласково и густо ракетопланы, невидимо несущиеся в ярком небе, километрах в десяти над головой.
Бернард набрал полную грудь воздуха.
Устремил взгляд в небо, затем на голубые горизонты, затем на Ленайну.
— Красота какая! — голос его слегка дрожал.
Она улыбнулась ему задушевно, понимающе.
— Погода просто идеальная для гольфа, — упоенно молвила она.
— А теперь, Бернард, мне надо лететь.
Генри сердится, когда я заставляю его ждать.
Значит, сообщишь мне заранее о дате поездки.
— И, приветно махнув рукой, она побежала по широкой плоской крыше к ангарам.
Бернард стоял и глядел, как мелькают, удаляясь, белые чулочки, как проворно разгибаются и сгибаются — раз-два, раз-два — загорелые коленки и плавней, колебательней движутся под темно-зеленым жакетом плисовые, в обтяжку шорты.
На лице Бернарда выражалось страданье.
— Ничего не скажешь, хороша, — раздался за спиной у него громкий и жизнерадостный голос.
Бернард вздрогнул, оглянулся.
Над ним сияло красное щекастое лицо Бенито Гувера — буквально лучилось дружелюбием и сердечностью.
Бенито славился своим добродушием.
О нем говорили, что он мог бы хоть всю жизнь прожить без сомы.
Ему не приходилось, как другим, глушить приступы дурного или злого настроения.
Для Бенито действительность всегда была солнечна.
— И пневматична жутко!
Но послушай, — продолжал Бенито, посерьезнев, — у тебя вид такой хмурый!
Таблетка сомы, вот что тебе нужно.
— Из правого кармана брюк он извлек флакончик.
— Сомы грамм — и нету др… Куда ж ты?
Но Бернард, отстранившись, торопливо шагал уже прочь.
Бенито поглядел вслед, подумал озадаченно:
«Что это с парнем творится?» — покачал головой и решил, что Бернарду и впрямь, пожалуй, влили спирту в кровезаменитель.
«Видно, повредили мозг бедняге».
Он спрятал сому, достал пачку жевательной сексгормональной резинки, сунул брикетик за щеку и неторопливо двинулся к ангарам, жуя на ходу.
Фостеру выкатили уже из ангара вертоплан, и, когда Ленайна подбежала, он сидел в кабине, ожидая.
Она села рядом. — На четыре минуты опоздала, — кратко констатировал Генри.
Запустил моторы, включил верхние винты.
Машина взмыла вертикально.
Генри нажал на акселератор; гуденье винтов из густого шмелиного стало осиным, затем истончилось в комариный писк; тахометр показывал, что скорость подъема равна почти двум километрам в минуту.
Лондон шел вниз, уменьшаясь.
Еще несколько секунд, и огромные плосковерхие здания обратились в кубистические подобья грибов, торчащих из садовой и парковой зелени.
Среди них был гриб повыше и потоньше — это Черингтийская башня взносила на тонкой ноге свою бетонную тарель, блестящую на солнце.
Как дымчатые торсы сказочных атлетов, висели в синих высях сытые громады облаков.
Внезапно из облака выпала, жужжа, узкая, алого цвета букашка и устремилась вниз.
— «Красная Ракета» прибывает из Нью-Йорка, — сказал Генри.
Взглянул на часики, прибавил: — На семь минут запаздывает, — и покачал головой.
— Эти атлантические линии возмутительно непунктуальны.
Он снял ногу с акселератора.
Шум лопастей понизился на полторы октавы — пропев снова осой, винты загудели шершнем, шмелем, хрущом и, еще басовитей, жуком-рогачом.
Подъем замедлился; еще мгновенье — и машина повисла в воздухе.
Генри двинул от себя рычаг; щелкнуло переключение.
Сперва медленно, затем быстрей, быстрей завертелся передний винт и обратился в зыбкий круг.
Все резче засвистел в расчалках ветер.
Генри следил за стрелкой; когда она коснулась метки «1200», он выключил верхние винты.
Теперь машину несла сама поступательная тяга.