Ленайна глядела в смотровое окно у себя под ногами, и полу.
Они пролетали над шестикилометровой парковой зоной, отделяющей Лондон-центр от первого кольца пригородов-спутников.
Зелень кишела копошащимися куцыми фигурками.
Между деревьями густо мелькали, поблескивали башенки центробежной лапты.
В районе Шепардс-Буш две тысячи бета-минусовых смешанных пар играли в теннис на римановых поверхностях.
Не пустовали и корты для эскалаторного хэндбола, с обеих сторон окаймляющие дорогу от Ноттинг-Хилла до Уилсдена.
На Илингском стадионе дельты проводили гимнастический парад и праздник песнословия.
— Какой у них гадкий цвет — хаки, — выразила вслух Ленайна гипнопедический предрассудок своей касты.
В Хаунслоу на семи с половиной гектарах раскинулась ощущальная киностудия.
А неподалеку армия рабочих в хаки и черном обновляла стекловидное покрытие Большой западной магистрали.
Как раз в этот момент открыли лётку одного из передвижных плавильных тиглей.
Слепяще-раскаленным ручьем тек по дороге каменный расплав; асбестовые тяжкие катки двигались взад-вперед; бело клубился пар из-под термозащищенной поливальной цистерны.
Целым городком встала навстречу фабрика Телекорпорации в Бредфорде.
— У них, должно быть, сейчас пересменка, — сказала Ленайна.
Подобно тлям и муравьям, роились у входов лиственно-зеленые гамма-работницы и черные полукретины стояли в очередях к монорельсовым трамваям.
Там и сям в толпе мелькали темно-красные бета-минусовики.
Кипело движение на крыше главного здания, одни вертопланы садились, другие взлетали.
— А, ей-Форду, хорошо, что я не гамма, — проговорила Ленайна.
Десятью минутами поздней, приземлившись в Сток-Поджес, они уже начали свой первый круг гольфа с препятствиями.
Бернард торопливо шел по крыше, пряча глаза, если и встречался взглядом с кем-либо, то бегло, тут же снова потупляясь.
Шел, точно за ним погоня и он не хочет видеть преследователей: а вдруг они окажутся еще враждебней даже, чем ему мнится, и тяжелее тогда станет ощущение какой-то вины и еще беспомощнее одиночество.
«Этот несносный Бенито Гувер!»
А ведь Гувера не злоба толкала, а добросердечие.
Но положение от этого лишь намного хуже.
Не желающие зла точно так же причиняют ему боль, как и желающие.
Даже Ленайна приносит страдание.
Он вспомнил те недели робкой нерешительности, когда он глядел издали и тосковал, не отваживаясь подойти.
Что если напорешься на унизительный, презрительный отказ?
Но если скажет «да» — какое счастье!
И вот Ленайна сказала «да», а он по-прежнему несчастлив, несчастлив потому, что она нашла погоду «идеальной для гольфа», что бегом побежала к Генри Фостеру, что он, Бернард, показался ей «потешным» из-за нежелания при всех говорить о самом интимном.
Короче, потому несчастен, что она вела себя, как всякая здоровая и добродетельная жительница Англии, а не как-то иначе, странно, ненормально.
Он открыл двери своего ангарного отсека и подозвал двух лениво сидящих дельта-минусовиков из обслуживающего персонала, чтобы выкатили вертоплан на крышу.
Персонал ангаров составляли близнецы из одной группы Бокановского — все тождественно маленькие, черненькие и безобразненькие.
Бернард отдавал им приказания резким, надменным, даже оскорбительным тоном, к какому прибегает человек, не слишком уверенный в своем превосходстве.
Иметь дело с членами низших каст было Бернарду всегда мучительно.
Правду ли, ложь представляли слухи насчет спирта, по ошибке влитого в его кровезаменитель (а такие ошибки случались), но физические данные у Бернарда едва превышали уровень гаммовика.
Бернард был на восемь сантиметров ниже, чем определено стандартом для альф, и соответственно щуплее нормального.
При общении с низшими кастами он всякий раз болезненно осознавал свою невзрачность.
«Я — это я; уйти бы от себя». Его мучило острое чувство неполноценности.
Когда глаза его оказывались вровень с глазами дельтовика (а надо бы сверху вниз глядеть), он неизменно чувствовал себя униженным.
Окажет ли ему должное уважение эта тварь?
Сомнение его терзало.
И не зря.
Ибо гаммы, дельты и эпсилоны приучены были в какой-то мере связывать кастовое превосходство с крупнотелостью.
Да и во всем обществе чувствовалось некоторое гипнопедическое предубеждение в пользу рослых, крупных.
Отсюда смех, которым женщины встречали предложение Бернарда; отсюда шуточки мужчин, его коллег.
Из-за насмешек он ощущал себя чужим, а стало быть, и вел себя как чужой — и этим усугублял предубеждение против себя, усиливал презрение и неприязнь, вызываемые его щуплостью.
Что, в свою очередь, усиливало его чувство одиночества и чуждости.
Из боязни наткнуться на неуважение он избегал людей своего круга, а с низшими вел себя преувеличенно гордо.
Как жгуче завидовал он таким, как Генри Фостер и Бенито Гувер!