Ты не представляешь, какой из-за этого поднят шум в институте.
Но игра, по-моему, стоит свеч.
В результате… — Он помедлил.
— Необычный получается результат, весьма необычный.
Телесный недостаток может повести к, своего рода, умственному избытку.
Но получается, что и наоборот бывает.
Умственный избыток может вызвать в человеке сознательную, целенаправленную слепоту и глухоту умышленного одиночества, искусственную холодность аскетизма.
Остаток краткого пути они летели молча.
Потом, удобно расположась на пневматических диванах в комнате у Бернарда, они продолжили разговор.
— Приходилось ли тебе ощущать, — очень медленно заговорил Гельмгольц, — будто у тебя внутри что-то такое есть и просится на волю, хочет проявиться?
Будто некая особенная сила пропадает в тебе попусту, вроде как река стекает вхолостую, а могла бы вертеть турбины.
— Он вопросительно взглянул на Бернарда.
— Ты имеешь в виду те эмоции, которые можно было перечувствовать при ином образе жизни?
Гельмгольц отрицательно мотнул головой.
— Не совсем.
Я о странном ощущении, которое бывает иногда, будто мне дано что-то важное сказать и дана способность выразить это что-то, но только не знаю, что именно, и способность моя пропадает без пользы.
Если бы по-другому писать… Или о другом о чем-то… — Он надолго умолк.
— Видишь ли, — произнес он, наконец, — я ловок придумывать фразы, слова, заставляющие встрепенуться, как от резкого укола, такие внешне новые и будоражащие, хотя содержание у них гипнопедически-банальное.
Но этого мне как-то мало.
Мало, чтобы фразы были хороши; надо, чтобы целость, суть, значительна была и хороша.
— Но, Гельмгольц, вещи твои и в целом хороши.
Гельмгольц пожал плечами.
— Для своего масштаба.
Но масштаб-то у них крайне мелкий. Маловажные я даю вещи.
А чувствую, что способен дать что-то гораздо более значительное.
И более глубокое, взволнованное.
Но что?
Есть ли у нас темы более значительные?
А то, о чем пишу, может ли оно меня взволновать?
При правильном их применении слова способны быть всепроникающими, как рентгеновские лучи.
Прочтешь — и ты уже пронизан и пронзен.
Вот этому я и стараюсь среди прочего научить моих студентов — искусству всепронизывающего слова.
Но на кой нужна пронзительность статье, об очередном фордослужении или о новейших усовершенствованиях в запаховой музыке?
Да и можно ли найти слова по-настоящему пронзительные — подобные, понимаешь ли, самым жестким рентгеновским лучам, — когда пишешь на такие темы?
Можно ли сказать нечто, когда перед тобой ничто?
Вот к чему, в конце концов, сводится дело.
Я стараюсь, силюсь…
— Тшш! — произнес вдруг Бернард и предостерегающе поднял палец.
— Кто-то там, по-моему, за дверью, — прошептал он.
Гельмгольц встал, на цыпочках подошел к двери и распахнул ее рывком.
Разумеется, никого там не оказалось.
— Прости, — сказал Бернард виновато, с глупо-сконфуженным видом.
— Должно быть, нервы расшатались.
Когда человек окружен недоверием, то начинает сам не доверять.
Он провел ладонью по глазам, вздохнул, голос его звучал горестно.
Он продолжал оправдываться.
— Если бы ты знал, что я перетерпел за последнее время, — сказал он почти со слезами. На него нахлынула, его затопила волна жалости к себе.
— Если бы ты только знал!
Гельмгольц слушал с чувством какой-то неловкости.
Жалко ему было бедняжку Бернарда.