Он включил передний винт и направил машину к Лондону.
За спиной, на западе почти уже угасла малиновая с оранжевым заря; по небосклону в зенит всползла темная облачная гряда.
Когда пролетали над крематорием, вертоплан подхватило потоком горячего газа из труб и тут же снова опустило прохладным нисходящим током окружающего воздуха.
— Чудесно колыхнуло, прямо как на американских горках, — засмеялась Ленайна от удовольствия.
— А отчего колыхнуло, знаешь? — произнес Генри почти с печалью.
— Это окончательно, бесповоротно испарялась человеческая особь.
Уходила вверх газовой горячей струей.
Любопытно бы знать, кто это сгорел — мужчина или женщина, альфа или эпсилон?..
Он вздохнул, затем решительно и бодро закончил мысль:
— Во всяком случае, можем быть уверены в одном: кто б ни был тот человек, жизнь он прожил счастливую.
Теперь каждый счастлив.
— Да, теперь каждый счастлив, — эхом откликнулась Ленайна.
Эту фразу им повторяли по сто пятьдесят раз еженощно в течение двенадцати лет.
Приземляясь в Вестминстере на крыше сорокаэтажного жилого дома, где проживал Генри, они спустились прямиком в столовый зал.
Отлично там поужинали в веселой и шумной компании.
К кофе подали им сому.
Ленайна приняла две полуграммовых таблетки, а Генри — три.
В двадцать минут десятого они направились через улицу в Вестминстерское аббатство — в новооткрытое там кабаре.
Небо почти расчистилось; настала ночь, безлунная и звездная; но этого, в сущности, удручающего факта Ленайна и Генри, к счастью, не заметили.
Космическая тьма не видна была за световой рекламой. «КЭЛВИН СТОУПС И ЕГО ШЕСТНАДЦАТЬ СЕКСОФОНИСТОВ», — зазывно горели гигантские буквы на фасаде обновленного аббатства. «ЛУЧШИЙ В ЛОНДОНЕ ЦВЕТОЗАПАХОВЫЙ ОРГАН. ВСЯ НОВЕЙШАЯ СИНТЕТИЧЕСКАЯ МУЗЫКА».
Они вошли.
На них дохнуло теплом и душным ароматом амбры и сандала.
На купольном своде аббатства цветовой орган в эту минуту рисовал тропический закат.
Шестнадцать сексофонистов исполняли номер, давно всеми любимый:
«Обшарьте целый свет — такой бутыли нет, как милая бутыль моя».
На лощеном полу двигались в файв-степе четыреста пар.
Ленайна с Генри тут же составили четыреста первую.
Как мелодичные коты под луной, взвывали сексофоны, стонали в альтовом и теноровом регистрах, точно в смертной муке любви.
Изобилуя обертонами, их вибрирующий хор рос, возносился к кульминации, звучал все громче, громче, и наконец по взмаху руки дирижера грянула финальная сверхчеловеческая, неземная нота, отбросив в небытие шестнадцать дудящих людишек, грянул гром в ля-бемоль мажоре.
Затем, почти в бездыханности, почти в темноте, последовало плавное спадание, диминуэндо — медленное, четвертями тона, нисхождение в доминантовый аккорд, нескончаемо и тихо шепчущий поверх биения ритма (в размере 5/4) и наполняющий секунды напряженным ожиданием.
И вот томление разрешилось, взорвалось, брызнуло солнечным восходом, и все шестнадцать заголосили:
Бутыль моя, зачем нас разлучили?
Укупорюсь опять в моей бутыли. Там вечная весна, небес голубизна, Лазурное блаженство забытья. Обшарьте целый свет — такой бутыли нет, Как милая бутыль моя.
Ленайна и Генри замысловато двигались по кругу вместе с остальными четырьмястами парами и в то же время пребывали в другом мире, в теплом, роскошно цветном, бесконечно радушном, праздничном мире сомы.
Как добры, как хороши собой, как восхитительно забавны все вокруг!
«Бутыль моя, зачем нас разлучили?..»
Но для Ленайны и для Генри разлука эта кончилась… Они уже укупорились наглухо, надежно — вернулись под ясные небеса, в лазурное забытье.
Изнемогшие шестнадцать положили свои сексофоны, и аппарат синтетической музыки вступил самоновейшим медленным мальтузианским блюзом, и колыхало, баюкало Генри с Ленайной, словно пару эмбрионов-близнецов на обутыленных волнах кровезаменителя.
— Спокойной ночи, дорогие друзья.
Спокойной ночи, дорогие друзья, — стали прощаться репродукторы, смягчая приказ музыкальной и милой учтивостью тона.
— Спокойной ночи, дорогие…
Послушно, вместе со всеми остальными Ленайна и Генри покинули Вестминстерское аббатство.
Угнетающе дальние звезды уже переместились в небесах на порядочный угол.
Но хотя завеса рекламных огней поредела, Ленайна с Генри по-прежнему блаженно не замечали ночи.
Повторная доза сомы, проглоченная за полчаса перед окончанием танцев, отгородила молодую пару и вовсе уж непроницаемой стеной от реального мира.
Укупоренные, пересекли они улицу; укупоренные, поднялись к себе на двадцать девятый этаж.
И однако, несмотря на укупоренность и на второй грамм сомы, Ленайна не забыла принять все предписанные правилами противозачаточные меры.
Годы интенсивной гипнопедии в сочетании с мальтузианским тренажем, проводимым трижды в неделю с двенадцати до семнадцати лет, выработали в Ленайне навык, почти такой же автоматический, непроизвольный, как мигание.
— Да, кстати, — сказала она, вернувшись из ванной, — Фанни Краун интересуется, где ты раздобыл этот мой прелестный синсафьяновый патронташ.
Раз в две недели, по четвергам, Бернарду положено было участвовать в сходке единения.