В день сходки, перед вечером, он пообедал с Гельмгольцем в «Афродитеуме» (куда Гельмгольца недавно приняли, согласно второму параграфу клубного устава), затем простился с другом, сел на крыше в вертакси и велел пилоту лететь в Фордзоновский дворец фордослужений.
Поднявшись метров на триста, вертоплан понесся к востоку, и на развороте предстала глазам Бернарда великолепная громадина дворца.
В прожекторной подсветке снежно сиял на Ладгейтском холме фасад «Фордзона» — триста двадцать метров искусственного белого каррарского мрамора; по четырем углам взлетно-посадочной площадки рдели в вечернем небе гигантские знаки «Т», а из двадцати четырех огромных золотых труб-рупоров лилась, рокоча, торжественная синтетическая музыка.
— Опаздываю, будь ты неладно, — пробормотал Бернард, увидев циферблат Большого Генри на дворцовой башне.
И в самом деле, не успел он расплатиться с таксистом, как зазвучали куранты.
— Форд, — буркнул густейший бас из золотых раструбов.
— Форд, форд, форд… — и так девять раз.
Бернард поспешил к лифтам.
В нижнем этаже дворца — грандиозный актовый зал для празднования Дня Форда и других массовых фордослужений.
А над залом — по сотне на этаж — семь тысяч помещений, где группы единения проводят дважды в месяц свои сходки.
Бернард мигом спустился на тридцать четвертый этаж, пробежал коридор, приостановился перед дверью № 3210, собравшись с духом, открыл ее и вошел.
Слава Форду, не все еще в сборе.
Три стула из двенадцати, расставленных по окружности широкого стола, еще не заняты.
Он поскорей, понезаметней сел на ближайший и приготовился встретить тех, кто придет еще позже, укоризненным качаньем головы.
— Ты сегодня в какой гольф играл — с препятствиями или в электромагнитный? — повернувшись к нему, спросила соседка слева.
Бернард взглянул на нее (господи Форде, это Моргана Ротшильд) и, краснея, признался, что не играл ни в какой.
Моргана раскрыла глаза изумленно.
Наступило неловкое молчание.
Затем Моргана подчеркнуто повернулась к своему соседу слева, не уклоняющемуся от спорта.
«Хорошенькое начало для сходки», — горько подумал Бернард, предчувствуя уже свою очередную неудачу — неполноту единения.
Оглядеться надо было, прежде чем кидаться к столу!
Ведь можно же было сесть между Фифи Брэдлоо и Джоанной Дизель.
А вместо этого он слепо сунулся к Моргане.
К Моргане!
О господи!
Эти черные ее бровищи, вернее, одна слитная бровища, потому что брови срослись над переносицей.
Господи Форде!
А справа — Клара Детердинг.
Допустим, что у нее брови не срослись.
Но Клара уж чересчур, чрезмерно пневматична.
А вот Джоанна и Фифи — абсолютно в меру.
Тугие блондиночки, не слишком крупные… И уже уселся между ними Том Кавагучи, верзила этот косолапый.
Последней пришла Сароджини Энгельс.
— Ты опоздала, — сурово сказал председатель группы.
— Прошу, чтобы это не повторялось больше.
Сароджини извинилась и тихонько села между Джимом Бокановским и Гербертом Бакуниным.
Теперь состав был полон, круг единения сомкнут и целостен.
Мужчина, женщина, мужчина, женщина — чередование это шло по всему кольцу.
Двенадцать сопричастников, чающих единения, готовых слить, сплавить, растворить свои двенадцать раздельных особей в общем большом организме.
Председатель встал, осенил себя знаком «Т» и включил синтетическую музыку — квазидуховой и суперструнный ансамбль, щемяще повторяющий под неустанное, негромкое биение барабанов колдовски-неотвязную короткую мелодию первой Песни единения.
Опять, опять, опять — и не в ушах уже звучал этот пульсирующий ритм, а под сердцем где-то; звон и стон созвучий не головой воспринимались, а всем сжимающимся нутром.
Председатель снова сотворил знаменье «Т» и сел.
Фордослужение началось.
В центре стола лежали освященные таблетки сомы.
Из рук в руки передавалась круговая чаша клубничной сомовой воды с мороженым, и, произнеся:
«Пью за мое растворение», каждый из двенадцати в свой черед осушил эту чашу.
Затем под звуки синтетического ансамбля пропели первую Песнь единения:
Двенадцать воедино слей, Сбери нас, Форд, в поток единый. Чтоб понесло нас, как твоей
Сияющей автомашиной…
Двенадцать зовущих к слиянию строф.