— Замолчи ты, ради Форда! — воскликнул Бернард.
Ленайна пожала плечами.
— Лучше полграмма, чем ругань и драма, — возразила она с достоинством и выпила фужер сама.
На обратном пути через Ла-Манш Бернард из упрямства выключил передний винт, и вертоплан повис всего метрах в тридцати над волнами.
Погода стала уже портиться; подул с юго-запада ветер, небо заволоклось.
— Гляди, — сказал он повелительно Ленайне.
Ленайна поглядела и отшатнулась от окна: — Но там ведь ужас!
Ее устрашила ветровая пустыня ночи, черная вздымающаяся внизу вода в клочьях пены, бледный, смятенный, чахлый лик луны среди бегущих облаков.
— Включим радио.
Скорей!
— Она потянулась к щитку управления, к ручке приемника, повернула ее наудачу.
— «…Там вечная весна, — запели, тремолируя, шестнадцать фальцетов, — небес голубиз…»
— Ик! — щелкнуло и пресекло руладу.
Это Бернард выключил приемник.
— Я хочу спокойно глядеть на море, — сказал он.
— А этот тошный вой даже глядеть мешает.
— Но они очаровательно поют.
И я не хочу глядеть.
— А я хочу, — не уступал Бернард — От моря у меня такое чувство… — Он помедлил, поискал слова. — Я как бы становлюсь более собой.
Понимаешь, самим собой, не вовсе без остатка подчиненным чему-то.
Не просто клеточкой, частицей общественного целого.
А на тебя, Ленайна, неужели не действует море?
Но Ленайна повторяла со слезами: — Там ведь ужас, там ужас.
И как ты можешь говорить, что не желаешь быть частицей общественного целого!
Ведь каждый трудится для всех других.
Каждый нам необходим.
Даже от эпсилонов…
— Знаю, знаю, — сказал Бернард насмешливо. — «Даже от эпсилонов польза».
И даже от меня.
Но чихал я на эту пользу!
Ленайну ошеломило услышанное фордохульство.
— Бернард! — воскликнула она изумленно и горестно.
— Как это ты можешь?
— Как это могу я? — Он говорил уже спокойней, задумчивей.
— Нет, по настоящему спросить бы надо: «Как это я не могу?» — или, вернее (я ведь отлично знаю, отчего я не могу), «А что бы, если бы я мог, если б я был свободен, а не сформован по-рабьи?»
— Но, Бернард, ты говоришь ужаснейшие вещи.
— А ты бы разве не хотела быть свободной?
— Не знаю, о чем ты говоришь.
Я и так свободна.
Свободна веселиться, наслаждаться.
Теперь каждый счастлив.
— Да, — засмеялся Бернард. —
«Теперь каждый счастлив».
Мы вдалбливаем это детям, начиная с пяти лет.
Но разве не манит тебя другая свобода — свобода быть счастливой как-то по-иному?
Как-то, скажем, по-своему, а не на общий образец?
— Не знаю, о чем ты, — повторила она и, повернувшись к нему, сказала умоляюще: — О Бернард, летим дальше!
Мне здесь невыносимо.
— Разве ты не хочешь быть со мной?
— Да хочу же! Но не среди этого ужаса.