Ленайна мысленно заткнула себе уши поплотней; но отдельные фразы то и дело прорывались в ее сознание. — …попробовать бы, что получится, если застопорить порыв, отложить исполнение желания…
Слова эти задели некий рычажок в ее мозгу.
— Не откладывай на завтра то, чем можешь насладиться сегодня, — с важностью произнесла она.
— Двести повторений дважды в неделю с четырнадцати до шестнадцати с половиной лет, — сухо отозвался он на это.
И продолжал городить свой дикий вздор.
— Я хочу познать страсть, — доходили до Ленайны фразы.
— Хочу испытать сильное чувство.
— Когда страстями увлекаются, устои общества шатаются, — молвила Ленайна.
— Ну и пошатались бы, что за беда.
— Бернард!
Но Бернарда не унять было.
— В умственной сфере и в рабочие часы мы взрослые.
А в сфере чувства и желания — младенцы.
— Господь наш Форд любил младенцев.
Словно не слыша, Бернард продолжал:
— Меня осенило на днях, что возможно ведь быть взрослым во всех сферах жизни.
— Не понимаю, — твердо возразила Ленайна.
— Знаю, что не понимаешь.
Потому-то мы и легли сразу в постель, как младенцы, а не повременили с этим, как взрослые.
— Но было же славно, — не уступала Ленайна.
— Ведь славно?
— Еще бы не славно, — ответил он, но таким скорбным тоном, с такой унылостью в лице, что весь остаток торжества Ленайны улетучился.
«Видно, все-таки показалась я ему слишком полненькой».
— Предупреждала я тебя, — только и сказала Фанни, когда Ленайна поделилась с ней своими печалями.
— Это все спирт, который влили ему в кровезаменитель.
— А все равно он мне нравится, — не сдалась Ленайна.
— У него ужасно ласковые руки.
И плечиками вздергивает до того мило.
— Она вздохнула.
— Жалко лишь, что он такой чудной.
Перед дверью директорского кабинета Бернард перевел дух, расправил плечи, зная, что за дверью его ждет неодобрение и неприязнь, и готовя себя к этому.
Постучал и вошел.
— Нужна ваша подпись на пропуске, — сказал он как можно беззаботнее и положил листок Директору на стол.
Директор покосился на Бернарда кисло.
Но пропуск был со штампом канцелярии Главноуправителя, и внизу размашисто чернело: Мустафа Монд.
Все в полнейшем порядке.
Придраться было не к чему.
Директор поставил свои инициалы — две бледных приниженных буковки в ногах у жирной подписи Главноуправителя — и хотел уже вернуть листок без всяких комментариев и без напутственного дружеского «С Фордом!», но тут взгляд его наткнулся на слово «Нью-Мексико».
— Резервация в Нью-Мексико? — произнес он, и в голосе его неожиданно послышалось — и на лице, поднятом к Бернарду, изобразилось — взволнованное удивление.
В свою очередь удивленный, Бернард кивнул.
Пауза.
Директор откинулся на спинку кресла, хмурясь.
— Сколько же тому лет? — проговорил он, обращаясь больше к себе самому, чем к Бернарду.
— Двадцать, пожалуй.
Если не все двадцать пять.
Я был тогда примерно в вашем возрасте… — Он вздохнул, покачал головой.
Бернарду стало неловко в высшей степени.
Директор, человек предельно благопристойный, щепетильно корректный, и на тебе — совершает такой вопиющий ляпсус!
Бернарду хотелось отвернуться, выбежать из кабинета.
Не то чтобы он сам считал в корне предосудительным вести речь об отдаленном прошлом — от подобных гипнопедических предрассудков он уже полностью освободился, как ему казалось.