Но тем сознательнее и усерднее должны альфовики следовать этим нормам.
Быть инфантильными, младенчески нормальными даже вопреки своим склонностям — их прямой долг.
Итак, вы предупреждены.
— Голос Директора звенел от гнева, уже вполне самоотрешенного и праведного, был уже голосом всего осуждающего Общества.
— Если я опять услышу о каком-либо вашем отступлении от младенческой благовоспитанности и нормальности, то осуществлю ваш перевод в один из филиалов Центра, предпочтительно в Исландию.
Честь имею.
— И, повернувшись в своем вращающемся кресле прочь от Бернарда, он взял перо, принялся что-то писать.
«Привел в чувство голубчика», — думал Директор.
Но он ошибался: Бернард вышел гордо, хлопнув дверью, ликуя от мысли, что он один геройски противостоит всему порядку вещей; его окрыляло, пьянило сознание своей особой важности и значимости.
Даже мысль о гонениях не угнетала, а скорей бодрила.
Он чувствовал в себе довольно сил, чтобы бороться с бедствиями и преодолевать их, даже Исландия его не пугала.
И тем увереннее был он в своих силах, что ни на секунду не верил в серьезность опасности.
За такой пустяк людей не переводят.
Исландия — не больше чем угроза.
Бодрящая, живительная угроза.
Шагая коридором, он даже насвистывал.
Вечером он поведал Гельмгольцу о стычке с Директором, и отвагою дышала его повесть.
Заканчивалась она так:
— А в ответ я попросту послал его в Бездну Прошлого и круто вышел вон.
И точка.
Он ожидающе глянул на Гельмгольца, надеясь, что друг наградит его должной поддержкой, пониманием, восхищением.
Но не тут-то было.
Гельмгольц сидел молча, уставившись в пол.
Он любил Бернарда, был благодарен ему за то, что с ним единственным мог говорить о вещах по-настоящему важных.
Однако были в Бернарде неприятнейшие черты.
Это хвастовство, например.
И чередуется оно с приступами малодушной жалости к себе.
И эта удручающая привычка храбриться после драки, задним числом выказывать необычайное присутствие духа, ранее отсутствовавшего.
Гельмгольц терпеть этого не мог — именно потому, что любил Бернарда.
Шли минуты.
Гельмгольц упорно не поднимал глаз.
И внезапно Бернард покраснел и отвернулся.
Полет был ничем не примечателен.
«Синяя Тихоокеанская ракета» в Новом Орлеане села на две с половиной минуты раньше времени, затем потеряла четыре минуты, попав в ураган над Техасом, но, подхваченная на 95-м меридиане попутным воздушным потоком, сумела приземлиться в Санта-Фе с менее чем сорокасекундным опозданием.
— Сорок секунд на шесть с половиной часов полета.
Не так уж плохо, — отдала должное экипажу Ленайна.
В Санта-Фе и заночевали.
Отель там оказался отличный — несравненно лучше, скажем, того ужасного «Полюсного сияния», где Ленайна так томилась и скучала прошлым летом.
В каждой спальне здесь подача сжиженного воздуха, телевидение, вибровакуумный массаж, радио, кипящий раствор кофеина, подогретые противозачаточные средства и на выбор восемь краников с духами.
В холле встретила их синтетическая музыка, не оставляющая желать лучшего.
В лифте плакатик доводил до сведения, что при отеле шестьдесят эскалаторно-теннисных кортов, и приглашал в парк, на гольф — как электромагнитный, так и с препятствиями.
— Но это просто замечательно! — воскликнула Ленайна.
— Прямо ехать никуда больше не хочется.
Шестьдесят кортов!..
— А в резервации ни одного не будет, — предупредил Бернард.
— И ни духов, ни телевизора, ни даже горячей воды.
Если ты без этого не сможешь, то оставайся и жди меня здесь.
Ленайна даже обиделась:
— Отчего же не смогу?
Я только сказала, что тут замечательно, потому что… ну потому, что замечательная же вещь прогресс.