У него уже кончилось действие сомы, и, стыдясь слабонервности, проявленной утром в отеле, он теперь всячески старался показать, как он силен и независим духом.
— Что за чудесная, тесная близость существ, — восхитился он, намеренно порывая с приличиями.
— И какую должна она порождать силу чувства!
Я часто думаю: быть может, мы теряем что-то, не имея матери.
И, возможно, ты теряешь что-то, лишаясь материнства.
Вот представь, Ленайна, ты сидишь там, кормишь свое родное дитя…
— Бернард!
Как не стыдно!
В это время прошла перед ними старуха с воспалением глаз и болезнью кожи, и Ленайна уж и возмущаться перестала.
— Уйдем отсюда, — сказала она просяще.
— Мне противно.
Но тут вернулся провожатый и, сделав знак, повел их узкой улочкой между домами.
Повернули за угол.
Дохлый пес валялся на куче мусора; зобастая индианка искала в голове у маленькой девочки.
Проводник остановился у приставной лестницы, махнул рукою сперва вверх, затем вперед.
Они повиновались этому молчаливому приказу — поднялись по лестнице и через проем в стене вошли в длинную узкую комнату; там было сумрачно и пахло дымом, горелым жиром, заношенной, нестиранной одеждой.
Сквозь дверной проем в другом конце комнаты падал на пол свет солнца и доносился бой барабанов, громкий, близкий.
Пройдя туда, они оказались на широкой террасе.
Под ними, плотно окруженная уступчатыми домами, была площадь, толпился у домов народ.
Пестрые одеяла, перья в черных волосах, мерцанье бирюзы, темная кожа, влажно блестящая от зноя.
Ленайна снова прижала к носу платок.
Посреди площади виднелись из-под земли две круговые каменные кладки, накрытые плоскими кровлями, видимо, верха двух подземных помещений; в центре каждой кровли — круглой, глиняной, утоптанной — открытый люк, и торчит из темноты оттуда деревянная лестница.
Там, внизу, играют на флейтах, но звук их почти заглушен ровным, неумолимо-упорным боем барабанов.
Барабаны Ленайне понравились.
Она закрыла глаза, и рокочущие барабанные раскаты заполнили ее сознание, заполонили, и вот уже остался в мире один этот густой рокот.
Он успокоительно напоминал синтетическую музыку на сходках единения и празднования Дня Форда.
«Пей гу-ляй-гу», — мурлыкнула Ленайна.
Ритм в точности такой же.
Раздался внезапный взрыв пения, сотни мужских голосов в унисон металлически резко взяли несколько свирепых длинных нот.
И — тишина, раскатистая тишина барабанов, затем пронзительный, заливчатый хор женщин дал ответ.
И снова барабаны, и опять дикое, медное утвержденье мужского начала.
Странно? Да, странно.
Обстановка странная, и музыка, и одежда странная, и зобы, и кожные болезни, и старики.
Но в самом хоровом действе вроде ничего такого уж и странного.
— Похоже на праздник песнословия у низших каст, — сказала Ленайна Бернарду.
Однако сходство с тем невинным праздником тут же стало и кончаться.
Ибо неожиданно из круглых подземелий повалила целая толпа устрашающих чудищ.
В безобразных масках или размалеванные до потери человеческого облика, они пустились в причудливый пляс — вприхромку, топочуще, с пением; сделали по площади круг, другой, третий, четвертый, убыстряя пляску с каждым новым кругом; и барабаны убыстрили ритм, застучавший лихорадочно в ушах; и народ запел вместе с плясунами, громче и громче; и сперва одна из женщин испустила истошный вопль, а за ней еще, еще; затем вдруг головной плясун выскочил из круга, подбежал к деревянному сундуку, стоявшему на краю площади, откинул крышку и выхватил оттуда двух черных змей.
Громким криком отозвалась площадь, и остальные плясуны все побежали к нему, протягивая руки.
Он кинул змей тем, что подбежали первыми, и опять нагнулся к сундуку.
Все новых змей — черных, коричневых, крапчатых — доставал он, бросал плясунам.
И танец начался снова, в ином ритме.
Со змеями в руках пошли они по кругу, змеисто сами извиваясь, волнообразно изгибаясь в коленях и бедрах.
Сделали круг, и еще.
Затем, по знаку головного, один за другим побросали змей в центр площади, поднялся из люка старик и сыпнул на змей кукурузной мукой, а из другого подземелья вышла женщина и окропила их водой из черного кувшина.
Затем старик поднял руку, и — жуткая, пугающая — мгновенно воцарилась тишина.
Смолкли барабаны, жизнь словно разом оборвалась.
Старик простер руки к отверстиям, устьям подземного мира.
И медленно возносимые — а кем, сверху не видно — возникли два раскрашенных изваяния, из первого люка — орел, из второго — нагой человек, пригвожденный к кресту.
Изваяния повисли, точно сами собой держась в воздухе и глядя на толпу.