— Но не позволяют мне.
Нелюбим я за белокожесть.
От века нелюбим.
Всегда.
— На глазах у него выступили слезы; он отвернулся, стыдясь этих слез.
От удивления Ленайна даже горевать перестала.
Отняв ладони от лица, она взглянула на незнакомца.
— То есть вы хотели, чтобы плетью били вас?
Молодой человек кивнул, не оборачиваясь.
— Да. Для блага пуэбло — чтоб дожди шли и тучнела кукуруза.
И в угоду Пуконгу и Христу.
И чтобы показать, что могу выносить боль, не крикнув.
Да. — Голос его зазвенел, он гордо расправил плечи, гордо, непокорно вздернул голову, повернулся. — Показать, что я мужчи… — Ему перехватило дух, он так и застыл, не закрыв рта: впервые в жизни увидел он девушку с лицом не бурым, а светлым, с золотисто-каштановой завивкой, и глядит она с дружелюбным интересом (вещь небывалая!).
Ленайна улыбнулась ему; такой привлекательный мальчик, подумала она, и тело по-настоящему красиво.
Темный румянец залил щеки молодого человека; он опустил глаза, поднял опять, увидел все ту же улыбку и до того уже смутился, что даже отвернулся, сделал вид, будто пристально разглядывает что-то на той стороне площади.
Выручил его Бернард — своими расспросами.
Кто он?
Каким образом?
Когда?
Откуда?
Не отрывая взгляда от Бернарда (ибо так тянуло молодого человека к улыбке Ленайны, что он просто не смел повернуть туда голову), ни стал объяснять.
Он с Линдой — Линда его мать (Ленайна поежилась) — они здесь чужаки.
Линда прилетела из Того мира, давно, еще до его рожденья, вместе с отцом его. (Бернард навострил уши). Пошла гулять одна в горах, что к северу отсюда, и сорвалась, упала и поранила голову. («Продолжайте, продолжайте», — возбужденно сказал Бернард). Мальпаисские охотники наткнулись на нее и принесли в пуэбло.
А отца его Линда больше так и не увидела.
Звали отца Томасик. (Так, так, имя Директора — Томас). Он, должно быть, улетел себе обратно в Заоградный мир, а ее бросил — черствый, жестокий сердцем человек.
— В Мальпаисе я и родился, — закончил он.
— В Мальпаисе.
— И грустно покачал головой.
Хибара за пустырем на окраине пуэбло. Какое убожество, грязь!
Пыльный пустырь завален мусором.
У входа в хибару два оголодалых пса роются мордами в мерзких отбросах.
А внутри — затхлый, гудящий мухами сумрак.
— Линда! — позвал молодой человек.
— Иду, — отозвался из другой комнатки довольно сиплый женский голос.
Пауза ожидания.
В мисках на полу — недоеденные остатки.
Дверь отворилась.
Через порог шагнула белесоватая толстуха-индианка и остановилась, пораженно выпучив глаза, раскрыв рот.
Ленайна с отвращением заметила, что двух передних зубов во рту нет.
А те, что есть, жуткого цвета… Брр!
Она гаже того старика.
Жирная такая.
И все эти морщины, складки дряблого лица.
Обвислые щеки в лиловых пятнах прыщей.
Красные жилки на носу, на белках глаз.
И эта шея, эти подбородки; и одеяло накинуто на голову, рваное, грязное.
А под коричневой рубахой-балахоном эти бурдюки грудей, это выпирающее брюхо, эти бедра.
О, куда хуже старика, куда гаже!
И вдруг существо это разразилось потоком слов, бросилось к ней с распахнутыми объятиями и — господи Форде! как противно, вот-вот стошнит — прижало к брюху, к грудям и стало целовать.
Господи! Слюнявыми губами, и от тела запах скотский, видимо, не принимает ванны никогда, и разит изо рта ядовитой этой мерзостью, которую подливают в бутыли дельтам и эпсилонам (а Бернарду не влили, неправда), буквально разит алкоголем.