Ленайна поскорей высвободилась из объятий.
На нее глядело искаженное, плачущее лицо.
— Ох, милая, милая вы моя, — причитало, хлюпая, существо.
— Если б вы знали, как я рада! Столько лет не видеть цивилизованного лица.
Цивилизованной одежды.
Я уж думала, так и не суждено мне увидать опять настоящий ацетатный шелк.
— Она стала щупать рукав блузки.
Ногти ее были черны от грязи.
— А эти дивные вискозно-плисовые шорты!
Представьте, милая, я еще храню, прячу в сундуке свою одежду, ту, в которой прилетела.
Я покажу вам потом.
Но, конечно, ацетат стал весь как решето.
А такой прелестный у меня белый патронташ наплечный — хотя, должна признаться, ваш сафьяновый зеленый еще даже прелестнее.
Ах, подвел меня мой патронташ!
— Слезы опять потекли по щекам.
— Джон вам, верно, рассказал уже.
Что мне пришлось пережить — и без единого грамма сомы.
Разве что Попе принесет мескаля выпить.
Попе ходил ко мне раньше.
Но выпьешь, а после так плохо себя чувствуешь от мескаля, и от пейотля тоже; и притом назавтра протрезвишься, и еще ужаснее, еще стыднее делается.
Ах, мне так стыдно было.
Подумать только — я, бета, и ребенка родила; поставьте себя на мое место. (Ленайна поежилась).
Но, клянусь, я тут не виновата; я до сих пор не знаю, как это стряслось; ведь я же все мальтузианские приемы выполняла, знаете, по счету: раз, два, три, четыре — всегда, клянусь вам, и все же забеременела; а, конечно, абортариев здесь нет и в помине.
Кстати, абортарий наш и теперь в Челси? (Ленайна кивнула).
И, как раньше, освещен весь прожекторами по вторникам и пятницам? (Ленайна снова кивнула).
Эта дивная из розового стекла башня!
— Бедная Линда, закрыв глаза, экстатически закинув голову, воскресила в памяти светлое виденье абортария.
— А вечерняя река! — прошептала она.
— Крупные слезы медленно выкатились из-под ее век.
— Летишь, бывало, вечером обратно в город из Сток-Поджес.
И ждет тебя горячая ванна, вибровакуумный массаж… Но что уж об этом.
— Она тяжко вздохнула, покачав головой, открыла глаза, сопнула носом раз-другой, высморкалась в пальцы и вытерла их о подол рубахи.
— Ох, простите меня, — воскликнула она, заметив невольную гримасу отвращения на лице Ленайны.
— Как я могла так… Простите.
Но что делать, если нет носовых платков?
Я помню, как переживала раньше из-за всей этой нечистоты, сплошной нестерильности.
Меня с гор принесли сюда с разбитой головой.
Вы не можете себе представить, что они прикладывали к моей ране.
Грязь, буквальнейшую грязь.
Учу их: «Без стерилизации нет цивилизации».
Говорю им:
«Смой стрептококков и спирохет. Да здравствует ванна и туалет», как маленьким детям.
А они, конечно, не понимают.
Откуда им понять?
И, в конце концов, я, видимо, привыкла.
Да и как можно держать себя и вещи в чистоте, если нет крана с горячей водой?
А поглядите на одежду здешнюю.
Эта мерзкая шерсть — это вам не ацетат.
Ей износу нет.
А и порвется, так чини ее изволь.