Но я ведь бета; я в Зале оплодотворения работала; меня не учили заплаты ставить.
Я другим занималась.
Притом чинить ведь вообще у нас не принято.
Начинает рваться — выбрось и новое купи.
«Прорехи зашивать — беднеть и горевать».
Верно же?
Чинить старье — антиобщественно.
А тут все наоборот.
Живешь, как среди ненормальных.
Все у них по-безумному.
— Она оглянулась, увидела, что Бернард с Джоном вышли и прохаживаются по пустырю, но понизила тем не менее голос, пододвинулась близко, так что ядовито-алкогольное ее дыхание шевельнуло прядку у Ленайны на щеке, и та сжалась вся.
— Послушайте, к примеру, — зашептала Линда сипло, — как они тут взаимопользуются.
Ведь каждый принадлежит всем остальным, ведь по-цивилизованному так? Ведь так же? — напирала она, дергая Ленайну за рукав.
Ленайна кивнула, полуотвернувшись, делая украдкой вдох, набирая воздуху почище.
— А здесь, — продолжала Линда, — каждый должен принадлежать только одному, и никому больше.
Если же ты взаимопользуешься по-цивилизованному, то считаешься порочной и антиобщественной.
Тебя ненавидят, презирают.
Один раз явились сюда женщины со скандалом: почему, мол, их мужчины ко мне ходят?
А почему б им не ходить?
И как накинутся женщины на меня скопом… Нет, невыносимо и вспоминать.
— Линда, содрогнувшись, закрыла лицо руками.
— Здешние женщины ужасно злобные.
Безумные, безумные и жестокие.
И понятия, конечно, не имеют о мальтузианских приемах, о бутылях, о раскупорке.
И потому рожают беспрерывно, как собаки.
Прямо омерзительно.
И подумать, что я… О господи, господи Форде.
Но все же Джон был мне большим утешением.
Не знаю, как бы я тут без него.
Хотя он и переживал страшно всякий раз, как придет мужчина… Даже когда совсем еще был малышом.
Однажды (он тогда уже подрос) чуть было не убил бедного Попе — или Вайхусиву? — за то лишь, что они ко мне ходили.
Сколько ему втолковывала, что у цивилизованных людей иначе и нельзя, но так и не втолковала.
Безумие, видимо, заразительно.
Джон, во всяком случае, заразился от индейцев.
Он водится с ними.
Несмотря на то, что они всегда относились к нему по-свински, не позволяли быть наравне с остальными мальчиками.
Но это в некотором смысле к лучшему, потому что облегчало мне задачу — позволяло хоть слегка формировать его.
Но вы себе вообразить не можете, как это трудно.
Ведь столького сама не знаешь; от меня и не требовалось знать.
Допустим, спрашивает ребенок, как устроен вертоплан или кем создан мир, — ну, что будешь ему отвечать, если ты бета и работала в Зале оплодотворения?
Ну, что ему ответишь?
Глава восьмая
Джон с Бернардом прохаживались взад-вперед на пустыре, среди пыли и мусора. (В отбросах рылось теперь уже четыре собаки).
— Так трудно мне представить, постигнуть, — говорил Бернард.
— Мы словно с разных планет, из разных столетий.
Мать, и грязь вся эта, и боги, и старость, и болезни… — Он покачал головой.
— Почти непостижимо.
Немыслимо понять, если вы не поможете, не объясните.
— Что объясню?
— Вот это.