— Откуда мне уметь их дрянные одеяла ткать, — говорит.
— Дикари противные.
— А что такое дикари? — спрашивает он.
Дома у дверей ждет Попе и входит вместе с ними.
Он принес большой сосуд из тыквы, полный воды не воды — вонючая такая, и во рту печет, так что закашляешься.
Линда выпила, и Попе выпил, и Линда смеяться стала и громко говорить; а потом с Попе ушла в другую комнату.
Когда Попе отправился домой, он вошел туда.
Линда лежала в постели, спала так крепко, что не добудиться было.
Попе часто приходил.
Ту воду в тыкве он называл «мескаль», а Линда говорила, что можно бы называть «сома», если бы от нее не болела голова.
Он терпеть не мог Попе.
Он всех их не терпел — мужчин, ходивших к Линде.
Как-то, наигравшись с детьми — было, помнится, холодно, на горах лежал снег, — он днем пришел домой и услыхал сердитые голоса в другой комнате.
Женские голоса, а слов не понял; но понял, что это злая ругань.
Потом вдруг — грох! — опрокинули что-то; завозились, еще что-то шумно упало, и точно мула ударили хлыстом, но только звук мягче, мясистей; и крик Линды:
«Не бейте, не бейте!»
Он кинулся туда.
Там три женщины в темных одеялах.
А Линда — на постели.
Одна держит ее за руки.
Другая легла поперек, на ноги ей, чтоб не брыкалась.
Третья бьет ее плетью.
Раз ударила, второй, третий; и при каждом ударе Линда кричит.
Он плача стал просить бьющую, дергать за кромку одеяла:
— Не надо, не надо.
Свободной рукой женщина отодвинула его.
Плеть снова хлестнула, опять закричала Линда.
Он схватил огромную коричневую руку женщины обеими своими и укусил что было силы.
Та охнула, вырвала руку, толкнула его так, что он упал.
И ударила трижды плетью.
Ожгло огнем — больней всего на свете.
Снова свистнула, упала плеть.
Но закричала на этот раз Линда.
— Но за что они тебя, Линда? — спросил он вечером.
Красные следы от плети на спине еще болели, жгли, и он плакал.
Но еще и потому плакал, что люди такие злые и несправедливые, а он малыш и драться с ними слаб.
Плакала Линда.
Она хоть и взрослая, но от троих отбиться разве может?
И разве это честно — на одну втроем?
— За что они тебя, Линда?
— Не знаю.
Не понимаю.
— Трудно было разобрать ее слова, она лежала на животе, лицом в подушку.
— Мужчины, видите ли, принадлежат им, — говорила Линда, точно не к нему обращаясь вовсе, а к кому-то внутри себя.
Говорила долго, непонятно; а кончила тем, что заплакала громче прежнего.
— О, не плачь, Линда, не плачь.
Он прижался к ней.
Обнял рукой за шею.
— Ай, — взвизгнула Линда, — не тронь.
Не тронь плечо.