Полчаса прошло, прежде чем он догадался заглянуть в окно.
И сразу увидел там небольшой зеленый чемодан с инициалами Л. К. на крышке.
Радость вспыхнула в нем пламенем.
Он схватил с земли голыш.
Зазвенело, падая, разбитое стекло.
Мгновенье — и он уже в комнате.
Раскрыл зеленый чемодан, и тут же в ноздри, в легкие хлынул запах Ленайны, ее духи, ее эфирная сущность.
Сердце забилось гулко; минуту он был близок к обмороку.
Наклонясь к драгоценному вместилищу, он стал перебирать, вынимать, разглядывать.
Застежки-молнии на вискозных шортах озадачили его сперва, а затем — когда решил загадку молний — восхитили.
Дерг туда, дерг обратно, жжик жжик, жжик-жжик; он был в восторге.
Зеленые туфельки ее — ничего чудесней в жизни он не видел.
Развернув комбилифчик с трусиками, он покраснел, поспешно положил на место; надушенный ацетатный носовой платок поцеловал, а шарфик повязал себе на шею.
Раскрыл коробочку — и окутался облаком просыпавшейся ароматной пудры.
Запорошил все пальцы себе.
Он вытер их о грудь свою, о плечи, о загорелые предплечья.
Как пахнет!
Он закрыл глаза; он потерся щекой о запудренное плечо.
Прикосновение гладкой кожи, аромат этой мускусной пыльцы, будто сама Ленайна здесь.
— Ленайна! — прошептал он.
— Ленайна!
Что-то ему послышалось, он вздрогнул, оглянулся виновато.
Сунул вынутые воровским образом вещи обратно, придавил крышкой; опять прислушался и огляделся.
Ни звука, ни признака жизни.
Однако ведь он явственно слышал — не то вздох, не то скрип половицы.
Он подкрался на цыпочках к двери, осторожно отворил, за дверью оказалась широкая лестничная площадка.
А за площадкой — еще дверь, приоткрытая.
Он подошел, открыл пошире, заглянул.
Там, на низкой кровати, сбросив с себя простыню, в комбинированной розовой пижамке на молниях лежала и спала крепким сном Ленайна — и была так прелестна в ореоле кудрей, так была детски-трогательна, со своим серьезным личиком и розовыми пальчиками ног, так беззащитно и доверчиво разбросала руки, что на глаза Джону навернулись слезы.
С бесконечными и совершенно ненужными предосторожностями — ибо досрочно вернуть Ленайну из ее сомоотдыха мог разве что гулкий пистолетный выстрел — он пошел, он опустился на колени у кровати.
Глядел, сложив молитвенно руки, шевеля губами.
«Ее глаза», — шептал он.
Ее глаза, лицо, походка, голос;
Упомянул ты руки — их касанье
Нежней, чем юный лебединый пух, А перед царственной их белизною Любая белизна черней чернил
Муха, жужжа, закружилась над ней; взмахом руки он отогнал муху.
И вспомнил:
Мухе — и той доступно сесть На мраморное чудо рук Джульетты, Мухе — и той дозволено похитить Бессмертное благословенье с губ, Что разалелись от стыда, считая Грехом невольный этот поцелуй; О чистая и девственная скромность!
Медленно-медленно, неуверенным движением человека, желающего погладить пугливую дикую птицу, которая и клюнуть может, он протянул руку.
Дрожа, она остановилась в сантиметре от сонного локтя, почти касаясь.
Посметь ли!
Посметь ли осквернить прикосновеньем низменной руки… Нет, нельзя.
Слишком опасна птица и опаслива.
Он убрал руку.
Как прекрасна Ленайна!
Как прекрасна!
Затем он вдруг поймал себя на мысли, что стоит лишь решительно и длинно потянуть вниз эту застежку у нее на шее… Он закрыл глаза, он тряхнул головой, как встряхивается, выходя из воды, ушастый пес.
Пакостная мысль!
Стыд охватил его.
«О чистая и девственная скромность!..»