Меня к тому вынуждает тягостный долг.
Под угрозу поставлены безопасность и стабильность Общества.
Да, поставлены под угрозу, дамы и господа.
Этот человек, — указал он обвиняюще на Бернарда, — человек, стоящий перед вами, этот альфа-плюсовик, которому так много было дано и от которого, следовательно, так много ожидалось, этот ваш коллега грубо обманул доверие Общества.
Своими еретическими взглядами на спорт и сому, своими скандальными нарушениями норм половой жизни, своим отказом следовать учению Господа нашего Форда и вести себя во внеслужебные часы «как дитя в бутыли», — Директор осенил себя знаком «Т», — он разоблачил себя, дамы и господа, как враг Общества, как разрушитель Порядка и Стабильности, как злоумышленник против самой Цивилизации.
Поэтому я намерен снять его, отстранить с позором от занимаемой должности; я намерен немедленно осуществить его перевод в третьестепенный филиал, причем как можно более удаленный от крупных населенных центров, так будет в интересах Общества.
В Исландии ему представится мало возможностей сбивать людей с пути своим фордохульственным примером.
Директор сделал паузу; скрестив руки на груди, повернулся величаво к Бернарду.
— Можете ли вы привести убедительный довод, который помешал бы мне исполнить вынесенный вам приговор?
— Да, могу! — не сказал, а крикнул Бернард.
Несколько опешив, но все еще величественно, Директор промолвил:
— Так приведите этот довод.
— Пожалуйста.
Мой довод в коридоре.
Сейчас приведу.
— Бернард торопливо пошел к двери, распахнул ее.
— Входите, — сказал он, и довод явился и предстал перед всеми.
Зал глухо ахнул, по нему прокатился ропот удивления и ужаса; взвизгнула юная лаборантка; кто-то вскочил на стул, чтобы лучше видеть, и при этом опрокинул две пробирки, полные сперматозоидов.
Оплывшая, обрюзгшая — устрашающее воплощение безобразной немолодости среди этих молодых, крепкотелых, туголицых, — Линда вошла в зал, кокетливо улыбаясь своей щербатой, линялой улыбкой и роскошно, как ей казалось, колебля на ходу свои окорока.
Бернард шел рядом с ней.
— Вот он, — указал Бернард на Директора.
— Будто я уж такая беспамятная, — даже обиделась Линда и, повернувшись к Директору, воскликнула: — Ну конечно, я узнала, Томасик, я бы тебя узнала среди тысячи мужчин!
А неужели ты меня забыл?
Не узнаешь?
Не помнишь меня, Томасик?
Твою Линдочку.
— Она глядела на него, склонив голову набок, продолжая улыбаться, но на лице Директора застыло такое отвращение, что улыбка Линды делалась все неуверенней, растерянней и угасла, наконец.
— Не помнишь, Томасик? — повторила она дрожащим голосом.
В глазах ее была тоска и боль.
Дряблое, в пятнах лицо перекосилось горестной гримасой.
— Томасик!
— Она протянула к нему руки.
Раздался чей-то смешок.
— Что означает, — начал Директор, — эта чудовищная…
— Томасик! — она подбежала, волоча свою накидку-одеяло, бросилась Директору на шею, уткнулась лицом ему в грудь.
Зал взорвался безудержным смехом.
— …эта чудовищная шутка? — возвысил голос Директор.
Весь побагровев, он вырвался из объятий.
Она льнула к нему цепко и отчаянно.
— Но я же Линда. Я же Линдочка. Голос ее тонул в общем смехе.
— Но я же родила от тебя, — прокричала она, покрывая шум.
И внезапно, грозно воцарилась тишина; все смолкли, пряча глаза в замешательстве.
Директор побледнел, перестал вырываться, так и замер, ухватясь за руки Линды, глядя на нее остолбенело.
— Да, родила, стала матерью.
Она бросила это, как вызов, в потрясенную тишину; затем, отстранись от Директора, объятая стыдом, закрыла лицо, зарыдала.
— Я не виновата, Томасик.
Я же всегда выполняла все приемы.
Всегда-всегда… Я не знаю, как это… Если бы ты только знал, Томасик, как ужасно… Но все равно он был мне утешением.
— И, повернувшись к двери, позвала:
— Джон!