— Она блеснула на него алой улыбкой, коралловым ровным оскалом зубов.
— О-ча-ро-вательна, — заворковал Директор, ласково потрепал ее сзади, в ответ на что девушка и его подарила улыбкой, но весьма почтительной.
— Какие производишь инъекции? — спросил мистер Фостер сугубо уже деловым тоном.
— Да обычные уколы, от брюшного тифа и сонной болезни.
— Работников для тропической зоны начинаем колоть на 150-м метре, — объяснил мистер Фостер студентам, — когда у зародыша еще жабры.
Иммунизируем рыбу против болезней будущего человека.
— И, повернувшись опять к Ленайне, сказал ей.
— Сегодня, как всегда, без десяти пять на крыше.
— Очаровательна, — бормотнул снова Директор, дал прощальный шлепочек и отошел, присоединившись к остальным.
У грядущего поколения химиков — у длинной вереницы бутылей на ленте 10 — формировалась стойкость к свинцу, каустической соде, смолам, хлору.
На ленте 3 партия из двухсот пятидесяти зародышей, предназначенных в бортмеханики ракетопланов, как раз подошла к тысяча сотому метру.
Специальный механизм безостановочно переворачивал эти бутыли.
— Чтобы усовершенствовать их чувство равновесия, — разъяснил мистер Фостер.
— Работа их ждет сложная: производить ремонт на внешней обшивке ракеты во время полета непросто.
При нормальном положении бутыли скорость кровотока мы снижаем, и в это время организм зародыша голодает; зато в момент, когда зародыш повернут вниз головой, мы удваиваем приток кровезаменителя.
Они приучаются связывать перевернутое положение с отличным самочувствием, и счастливы они по-настоящему бывают в жизни лишь тогда, когда находятся вверх тормашками.
— А теперь, — продолжал мистер Фостер, — я хотел бы показать вам кое-какие весьма интересные приемы формовки интеллектуалов альфа-плюс.
Сейчас пропускаем по ленте 5 большую их партию.
Нет, не на нижнем ярусе, на среднем, — остановил он двух студентов, двинувшихся было вниз.
— Это в районе 900-го метра, — пояснил он.
— Формовку интеллекта практически бесполезно начинать прежде, чем зародыш становится бесхвостым.
Пойдемте.
Но Директор уже поглядел на часы.
— Без десяти минут три, — сказал он.
— К сожалению, на интеллектуалов у нас не осталось времени.
Нужно подняться в Питомник до того, как у детей кончится мертвый час.
Мистер Фостер огорчился.
— Тогда хоть на минуту заглянем в Зал раскупорки, — сказал он просяще.
— Согласен, — Директор снисходительно улыбнулся.
— Но только на минуту.
Глава вторая
Оставив мистера Фостера в Зале раскупорки, Директор и студенты вошли в ближайший лифт и поднялись на шестой этаж.
«МЛАДОПИТОМНИК. ЗАЛЫ НЕОПАВЛОВСКОГО ФОРМИРОВАНИЯ РЕФЛЕКСОВ», — гласила доска при входе.
Директор открыл дверь.
Они очутились в большом голом зале, очень светлом и солнечном: южная стена его была одно сплошное окно.
Пять или шесть нянь в форменных брючных костюмах из белого вискозного полотна и в белых асептических, скрывающих волосы шапочках были заняты тем, что расставляли на полу цветы.
Ставили в длинную линию большие вазы, переполненные пышными розами.
Лепестки их были шелковисто гладки, словно щеки тысячного сонма ангелов — нежно-румяных индоевропейских херувимов, и лучезарно-чайных китайчат, и мексиканских смуглячков, и пурпурных от чрезмерного усердия небесных трубачей, и ангелов бледных как смерть, бледных мраморной надгробной белизною.
Директор вошел — няни встали смирно.
— Книги по местам, — сказал он коротко.
Няни без слов повиновались.
Между вазами они разместили стоймя и раскрыли большеформатные детские книги, манящие пестро раскрашенными изображениями зверей, рыб, птиц.
— Привезти ползунков.
Няни побежали выполнять приказание и минуты через две возвратились; каждая катила высокую, в четыре сетчатых этажа, тележку, груженную восьмимесячными младенцами, как две капли воды похожими друг на друга (явно из одной группы Бокановского) и одетыми все в хаки (отличительный цвет касты «дельта»).
— Снять на пол.
Младенцев сгрузили с проволочных сеток.
— Повернуть лицом к цветам и книгам.
Завидев книги и цветы, детские шеренги смолкли и двинулись ползком к этим скопленьям цвета, к этим красочным образам, таким празднично-пестрым на белых страницах.
А тут и солнце вышло из-за облачка.
Розы вспыхнули, точно воспламененные внезапной страстью; глянцевитые страницы книг как бы озарились новым и глубинным смыслом.