Главная дневная смена как раз кончилась.
Рабочие низших каст толпились, выстраивались в очередь у моновокзала — сотен семь или восемь гамм, дельт и эпсилонов обоего пола, то есть не более дюжины одноликих и одноростых выводков.
Длинной гусеницей ползла очередь к окошку. Вместе с билетом кассир совал каждому картонную коробочку.
— Что в этих… этих малых ларчиках? — вспомнив слово из «Венецианского купца», спросил Дикарь возвратившегося Бернарда.
— Дневная порция сомы, — ответил Бернард слегка невнятно; он подкреплял энергию — жевал Гуверову секс-гормональную резинку.
— Кончил смену — получай сому.
Четыре полуграммовых таблетки.
А по субботам — шесть.
Он взял Джона дружески под руку и направился с ним к вертоплану.
Ленайна вошла в раздевальню, напевая.
— У тебя такой довольный вид, — сказала Фанни.
— Да, у меня радость, — отвечала Ленайна. (Жжик! — расстегнула она молнию).
— Полчаса назад позвонил Бернард. (Жжик, жжик! — сняла она шорты).
У него непредвиденная встреча. (Жжик!) Попросил сводить Дикаря вечером в ощущалку.
Надо скорей лететь.
— И она побежала в ванную кабину.
«Везет же девушке», — подумала Фанни, глядя вслед Ленайне.
Подумала без зависти; добродушная Фанни просто констатировала факт.
Действительно, Ленайне повезло. Не на одного лишь Бернарда, но в щедрой мере и на нее падали лучи славы Дикаря (самая модная, самая громкая сенсация момента!) и озаряли ее малозначительную личность.
Ведь сама руководительница Фордианского союза женской молодежи попросила ее прочесть лекцию о Дикаре!
Ведь Ленайну пригласили на ежегодный званый обед клуба «Афродитеум»!
Ведь ее уже показывали в «Ощущальных новостях» — зримо, слышимо и осязаемо явили сотням миллионов жителей планеты!
Едва ль менее лестной для Ленайны была благосклонность видных лиц.
Второй секретарь Главноуправителя пригласил ее на ужин-завтрак.
Один из своих уикендов Ленайна провела с верховным судьей, другой — с архипеснословом Кентерберийским.
Ей то и дело звонил глава Корпорации секреторных продуктов, а с заместителем управляющего Европейским банком она слетала в Довиль.
— Чудесно, что и говорить.
Но, — призналась Ленайна подруге, — у меня какое-то такое чувство, точно я получаю все это обманом.
Потому что первым делом, конечно, все они допытываются, какой из Дикаря любовник.
И приходится отвечать, что не знаю.
— Она поникла головой.
— Конечно, почти никто не верит мне.
Но это правда.
И жаль, что правда, — прибавила она грустно и вздохнула.
— Он страшно же красивый, верно?
— А разве ты ему не нравишься? — спросила Фанни.
— Иногда мне кажется — нравлюсь, а иногда нет.
Он избегает меня все время; стоит мне войти в комнату, как он уходит; не коснется рукой никогда, глядит в сторону.
Но, бывает, обернусь неожиданно и ловлю его взгляд на себе; и тогда — ну, сама знаешь, какой у мужчин взгляд, когда им нравишься.
Фанни кивнула.
— Так что не пойму я, — дернула Ленайна плечом.
Она недоумевала, она была сбита с толку и удручена.
— Потому что, понимаешь, Фанни, он-то мне нравится.
«Нравится все больше, все сильней.
И вот теперь свидание», — думала она, прыскаясь духами после ванны.
Здесь, и здесь, и здесь чуточку… Наконец, наконец-то свидание!
Она весело запела:
Крепче жми меня, мой кролик,
Целуй до истомы. Ах, любовь острее колик И волшебней сомы.
Запаховый орган исполнил восхитительно бодрящее «Травяное каприччио» — журчащие арпеджио тимьяна и лаванды, розмарина, мирта, эстрагона; ряд смелых модуляций по всей гамме пряностей, кончая амброй; и медленный возврат через сандал, камфару, кедр и свежескошенное сено (с легкими порою диссонансами — запашком ливера, слабеньким душком свиного навоза), возврат к цветочным ароматам, с которых началось каприччио.