— Не понимаю вас, — покачала она головой.
Почему Джон такой чудак?
Почему он так упорно хочет все испортить?
В вертакси он избегал на нее смотреть.
Связанный нерушимыми обетами, никогда не произнесенными, покорный законам, давно уже утратившим силу, он сидел отвернувшись и молча.
Иногда — будто чья-то рука дергала тугую, готовую лопнуть струну — по телу его пробегала внезапная нервная дрожь.
Вертакси приземлилось на крыше дома, где жила Ленайна.
«Наконец-то», — ликующе подумала она, выходя из кабины.
Наконец-то, хоть он и вел себя сейчас так непонятно.
Остановившись под фонарем, она погляделась в свое зеркальце.
Наконец-то.
Да, нос чуть-чуть лоснится.
Она отряхнула пуховку.
Пока Джон расплачивается с таксистом, можно привести лицо в порядок.
Она заботливо прошлась пуховкой, говоря себе:
«Он ужасно красив.
Ему-то незачем робеть, как Бернарду.
А он робеет… Любой другой давно бы уже.
Но теперь наконец-то».
Из круглого зеркальца ей улыбнулись нос и полщеки, уместившиеся там.
— Спокойной ночи, — произнес за спиной у нее сдавленный голос.
Ленайна круто обернулась: Джон стоял в дверях кабины, глядя на Ленайну неподвижным взглядом; должно быть, он стоял так и глядел все время, пока она пудрилась, и ждал — но чего? — колебался, раздумывал, думал — но о чем? Что за чудак, уму непостижимый…
— Спокойной ночи, Ленайна, — повторил он, страдальчески морща лицо в попытке улыбнуться.
— Но, Джон… Я думала, вы… То есть, разве вы не?..
Дикарь, не отвечая, закрыл дверцу, наклонился к пилоту, что-то сказал ему.
Вертоплан взлетел.
Сквозь окошко в полу Дикарь увидел лицо Ленайны, бледное в голубоватом свете фонарей.
Рот ее открыт, она зовет его.
Укороченная в ракурсе фигурка Ленайны понеслась вниз; уменьшаясь, стал падать во тьму квадрат крыши.
Через пять минут Джон вошел к себе в комнату.
Из ящика в столе он вынул обгрызенный мышами том и, полистав с благоговейной осторожностью мятые, захватанные страницы, стал читать «Отелло».
Он помнил, что, подобно герою «Трех недель в вертоплане», Отеллло — чернокожий.
Ленайна отерла слезы, направилась к лифту.
Спускаясь с крыши на свой двадцать восьмой этаж, она вынула флакончик с сомой.
Грамма, решила она, будет мало; печаль ее не из однограммовых.
Но если принять два грамма, то, чего доброго, проспишь, опоздаешь завтра на работу.
«Приму полтора», — и она вытряхнула на ладонь три таблетки.
Глава двенадцатая
Бернарду пришлось кричать сквозь запертую дверь; Дикарь упорно не открывал.
— Но все уже собрались и ждут тебя.
— Пускай ждут на здоровье, — глухо донеслось из-за двери.
— Но, Джон, ты ведь отлично знаешь, — (как, однако, трудно придавать голосу убедительность, когда кричишь), — что я их пригласил именно на встречу с тобой.
— Прежде надо было меня спросить, хочу ли я с ними встретиться.
— Ты ведь никогда раньше не отказывался.
— А вот теперь отказываюсь. Хватит.
— Но ты же не подведешь друга, — льстиво проорал Бернард.
— Ну сделай одолжение, Джон.
— Нет.
— Ты это серьезно?
— Да.