Воркование блондинки и мычанье негра.
Ужас, мерзость… он попытался высвободиться, но Ленайна обняла еще тесней.
— Почему ты молчал? — прошептала она, откинув голову и взглянув на него.
В глазах ее был ласковый укор.
«Ни злобный гений, пламенящий кровь, ни злачный луг, ни темная пещера, — загремел голос поэзии и совести, — ничто не соблазнит меня на блуд и не расплавит моей чести в похоть».
«Ни за что, ни за что», — решил Джон мысленно.
— Глупенький, — шептала Ленайна.
— Я так тебя хотела.
А раз и ты хотел меня, то почему же?..
— Но, Ленайна, — начал он; она тут же разомкнула руки, отшагнула от него, и он подумал на минуту, что Ленайна поняла его без слов.
Но она расстегнула белый лакированный пояс с кармашками, аккуратно повесила на спинку стула.
— Ленайна, — повторил он, предчувствуя недоброе.
Она подняла руку к горлу, дернула молнию, распахнув сверху донизу свою белую матроску; тут уж предчувствие сгустилось в непреложность.
— Ленайна, что вы делаете!
Жжик, жжик! — прозвучало в ответ.
Она сбросила брючки клеш и осталась в перламутрово-розовом комби.
На груди блестела золотая Т-образная застежка, подарок архипеснослова.
«Ибо эти соски, что из решетчатых окошек разят глаза мужчин…» Вдвойне опасной, вдвойне обольстительной становилась она в ореоле певучих, гремучих, волшебных слов.
Нежна, мягка, но как разяща! Вонзается в мозг, пробивает, буравит решимость.
«Огонь в крови сжирает, как солому, крепчайшие обеты.
Будь воздержанней, не то…»
Жжик!
Округлая розовость комби распалась пополам, как яблоко, разрезанное надвое.
Сбрасывающее движенье рук, затем ног — правой, левой — и комби легло безжизненно и смято на пол.
В носочках, туфельках и в белой круглой шапочке набекрень Ленайна пошла к Джону.
— Милый!
Милый мой!
Почему же ты раньше молчал!
— Она распахнула руки.
Но, вместо того чтобы ответить:
«Милая!» — и принять ее в объятия, Дикарь в ужасе попятился, замахав на нее, точно отгоняя опасного и напирающего зверя.
Четыре попятных шага, и он уперся в стену.
— Любимый! — сказала Ленайна и, положив Джону руки на плечи, прижалась к нему.
— Обними же меня, — приказала она.
— Крепче жми меня, мой кролик.
— У нее в распоряжении тоже была поэзия, слова, которые поют, колдуют, бьют в барабаны.
— Целуй, — она закрыла глаза, обратила голос в дремотный шепот, — целуй до истомы.
Ах, любовь острее…
Дикарь схватил ее за руки, оторвал от своих плеч, грубо отстранил, не разжимая хватки.
— Ай, мне больно, мне… ой!
— Она вдруг замолчала.
Страх заставил забыть о боли — открыв глаза, она увидела его лицо; нет, чье-то чужое, бледное, свирепое лицо, перекошенное, дергающееся в необъяснимом, сумасшедшем бешенстве.
Оторопело она прошептала: — Но что с тобой, Джон?
Он не отвечал, упирая в нее свой исступленный взгляд.
Руки, сжимающие ей запястья, дрожали.
Он дышал тяжело и неровно.
Слабый, чуть различимый, но жуткий, послышался скрежет его зубов.
— Да что с тобой? — вскричала она.
И словно очнувшись от этого вскрика, он схватил ее за плечи и затряс.
— Блудница!