Шаги прекратились.
Голос Джона повел диалог с тишиной.
— Алло.
… — Да.
… — Да, если не присвоил сам себя.
… — Говорю же вам — да.
Мистер Дикарь вас слушает.
… — Что?
Кто заболел?
Конечно, интересует.
… — Больна серьезно?
В тяжелом?
Сейчас же буду у нее.
… — Не дома у себя?
А где же она теперь?
… — О боже!
Дайте адрес!
… — Парк-Лейн, дом три?
Три?
Спасибо.
Стукнула трубка. Торопливые шаги.
Хлопнула дверь.
Тишина.
В самом деле ушел?
С бесконечными предосторожностями приоткрыла она дверь на полсантиметра; глянула в щелочку — там пусто; осмелев, открыла дверь пошире и выставила голову; вышла наконец на цыпочках из ванной; с колотящимся сердцем постояла несколько секунд, прислушиваясь; бросилась к наружной двери, открыла, выскользнула, затворила, кинулась бегом.
Только в лифте, уносящем ее вниз, почувствовала она себя в безопасности.
Глава четырнадцатая
Умиральница на Парк-Лейн представляла собой дом-башню, облицованный лимонного цвета плиткой.
Когда Дикарь выходил из вертакси, с крыши взлетела вереница ярко раскрашенных воздушных катафалков и понеслась над парком на запад, к Слаускому крематорию.
Восседающая у входа в лифт вахтерша дала ему нужные сведения, и он спустился на восемнадцатый этаж, где лежала Линда в палате 81 (одной из палат скоротечного угасания, как пояснила вахтерша).
В большой этой палате, яркой от солнца и от желтой краски, стояло двадцать кроватей, все занятые.
Линда умирала отнюдь не в одиночестве и со всеми современными удобствами.
В воздухе не умолкая звучали веселые синтетические мелодии.
У каждой скоротечницы в ногах постели помещался телевизор, непрерывно, с утра до ночи, включенный.
Каждые четверть часа аромат, преобладавший в запаховой гамме, автоматически сменялся новым.
— Мы стремимся, — любезно стала объяснять медсестра, которая встретила Дикаря на пороге палаты, — мы стремимся создать здесь вполне приятную атмосферу, — нечто среднее, так сказать, между первоклассным отелем и ощущальным кинодворцом.
— Где она? — перебил Дикарь, не слушая.
— Вы, я вижу, торопитесь, — обиженно заметила сестра.
— Неужели нет надежды? — спросил он.
— Вы хотите сказать — надежды на выздоровление? Он кивнул.
— Разумеется, нет ни малейшей.
Когда уж направляют к нам, то…
На бледном лице Дикаря выразилось такое горе, что она остановилась, изумленная.
— Но что с вами? — спросила сестра.
Она не привыкла к подобным эмоциям у посетителей. (Да и посетителей такого рода бывало здесь немного; да и зачем бы им сюда являться?) — Вам что, нездоровится?
Он мотнул головой.
— Она моя мать, — произнес он чуть слышно.
Сестра вздрогнула, глянула на него с ужасом и тут же потупилась.
Лицо ее и шея запылали.
— Проведите меня к ней, — попросил Дикарь, силясь говорить спокойно.