Все еще краснея от стыда, она пошла с ним вдоль длинного ряда кроватей.
К Дикарю поворачивались лица — свежие, без морщин (умирание шло так быстро, что не успевало коснуться щек, гасило лишь мозг и сердце).
Дикаря провожали тупые, безразличные глаза впавших в младенчество людей.
Его от этих взглядов пробирала дрожь.
Кровать Линды была крайняя в ряду, стояла у стены.
Лежа высоко на подушках, Линда смотрела полуфинал южноамериканского чемпионата по теннису на римановых поверхностях.
Фигурки игроков беззвучно метались по освещенному квадрату телеэкрана, как рыбы за стеклом аквариума — немые, но мятущиеся обитатели другого мира.
Линда глядела с зыбкой, бессмысленной улыбкой.
На ее тусклом, оплывшем лице было выражение идиотического счастья.
Веки то и дело смыкались, она слегка задремывала.
Затем, чуть вздрогнув, просыпалась, опять в глазах ее мелькали, рыбками носились теннисные чемпионы; в ушах пело «Крепче жми меня, мой кролик», исполняемое электронным синтезатором «Супер-Вокс-Вурлицериана»; из вентилятора над головой шел теплый аромат вербены — и все эти образы, звуки и запахи, радужно преображенные сомой, сплетались в один чудный сон, и Линда снова улыбалась своей щербатой, блеклой, младенчески-счастливой улыбкой.
— Я вас покину, — сказала сестра.
— Сейчас придет моя группа детей.
И надо следить за пациенткой № 3.
— Она кивнула на кровать ближе к двери.
— С минуты на минуту может кончиться.
А вы садитесь, будьте как дома.
— И ушла бодрой походкой.
Дикарь сел у постели.
— Линда, — прошептал он, взяв ее за руку.
Она повернулась на звук своего имени.
Мутный взгляд ее просветлел, узнавая.
Она улыбнулась, пошевелила губами; затем вдруг уронила голову на грудь.
Уснула.
Он вглядывался, проницая взором усталую дряблую оболочку, мысленно видя молодое, светлое лицо, склонявшееся над его детством; закрыв глаза, вспоминал ее голос, ее движения, всю их жизнь в Мальпаисе.
«Баю-баю, тили-тили, скоро детке из бутыли…» Как она красиво ему пела!
Как волшебно странны и таинственны были они, детские эти стишки!
А, бе, це, витамин Д —
Жир в тресковой печени, а треска в воде.
В памяти оживал поющий голос Линды, и к глазам подступали горячие слезы.
А уроки чтения: «Кот не спит. Мне тут рай», а «Практическое руководство для бета-лаборантов эмбрионария».
А ее рассказы в долгие вечера у очага или в летнюю пору на кровле домишка — о Заоградном мире, о дивном, прекрасном Том мире, память о котором, словно память о небесном рае добра и красоты, до сих пор жива в нем невредимо, не оскверненная и встречей с реальным Лондоном, с этими реальными цивилизованными людьми.
За спиной у него внезапно раздались звонкие голоса, и он открыл глаза, поспешно смахнул слезы, оглянулся.
В палату лился, казалось, нескончаемый поток, состоящий из восьмилетних близнецов мужского пола.
Близнец за близнецом, близнец за близнецом — как в кошмарном сне.
Их личики (вернее, бесконечно повторяющееся лицо, одно на всех) таращились белесыми выпуклыми глазками, ноздрястые носишки были как у курносых мопсов.
На всех форма цвета хаки.
Рты у всех раскрыты.
Перекрикиваясь, тараторя, ворвались они в палату и закишели повсюду.
Они копошились в проходах, карабкались через кровати, пролезали под кроватями, заглядывали в телевизоры, строили рожи пациенткам.
Линда их удивила и встревожила.
Кучка их собралась у ее постели, пялясь с испуганным и тупым любопытством зверят, столкнувшихся нос к носу с неведомым.
— Глянь-ка, глянь! — переговаривались они тихо.
— Что с ней такое?
Почему она жирнющая такая?
Им не приходилось видеть ничего подобного — у всех и всегда ведь лицо молодое, кожа тугая, тело стройное, спина прямая.
У всех лежащих здесь шестидесятилетних скоротечниц внешность девочек.
Сравнительно с ними Линда в свои сорок четыре года — обрюзглое дряхлое чудище.
— Какая страховидная, — шептались дети.
— Ты на ее зубы глянь!