Неожиданно из-под кровати, между стулом Джона и стеной, вынырнул курносый карапуз и уставился на спящее лицо Линды.
— Ну и… — начал он, но завизжал, не кончив.
Ибо Дикарь поднял его за шиворот, пронес над стулом и отогнал подзатыльником.
На визг прибежала старшая медсестра.
— Как вы смеете трогать ребенка! — накинулась она на Дикаря.
— Я не позволю вам бить детей.
— А вы зачем пускаете их к кровати?
— Голос Дикаря дрожал от возмущения.
— И вообще зачем тут эти чертенята?
Это просто безобразие!
— Как безобразие?
Вы что?
Им же здесь прививают смертонавыки.
Имейте в виду, — сказала она зло, — если вы и дальше будете мешать их смертовоспитанию, я пошлю за санитарами и вас выставят отсюда.
Дикарь встал и шагнул к старшей сестре.
Надвигался он и глядел так грозно, что та отшатнулась в испуге.
С превеликим усилием он сдержал себя, молча повернулся, сел опять у постели.
Несколько ободрясь, но еще нервозно, неуверенно сестра сказала: — Я вас предупредила.
Так что имейте в виду.
Но все же она увела чересчур любознательных близнецов в дальний конец палаты, там другая медсестра организовала уже круговую сидячую игру в «поймай молнию».
— Беги, милая, подкрепись чашечкой кофеинораствора, — велела ей старшая сестра.
Велела — и от этого вернулись к старшей уверенность и бодрый настрой.
— Ну-ка, детки! — повела она игру.
А Линда, пошевелившись неспокойно, открыла глаза, огляделась зыбким взглядом и опять забылась сном.
Сидя рядом, Дикарь старался снова умилить душу воспоминаниями.
«А, бе, це, витамин Д», — повторял он про себя, точно магическое заклинание.
Но волшба не помогала.
Милые воспоминания отказывались оживать; воскресало в памяти лишь ненавистное, мерзкое, горестное.
Попе с пораненным и кровоточащим плечом; Линда в безобразно пьяном сне, и мухи жужжат над мескалем, расплесканным на полу у постели; мальчишки, орущие ей вслед позорные слова… Ох, нет, нет!
Он зажмурился, замотал головой, гоня от себя эти образы.
«А, бе, це, витамин Д…» Он силился представить, как, посадив на колени к себе, обняв, она поет ему, баюкает, укачивает:
«А, бе, це, витамин Д, витамин Д, витамин Д…»
Волна суперэлектронной музыки поднялась к томящему крещендо; и в системе запахоснабжения вербена разом сменилась густой струею пачулей.
Линда заворочалась, проснулась, уставилась непонимающе на полуфиналистов в телевизоре, затем, подняв голову, вдохнула обновленный аромат и улыбнулась ребячески-блаженно.
— Попе! — пробормотала она и закрыла глаза.
— О, как мне хорошо, как… — Со вздохом она опустилась на подушку.
— Но, Линда! — произнес Джон.
— Неужели ты не узнаешь меня?
— Так мучительно он гонит от себя былую мерзость; почему же у Линды опять Попе на уме и на языке?
Чуть не до боли сжал Дикарь ее вялую руку, как бы желая силой пробудить Линду от этих постыдных утех, от низменных и ненавистных образов прошлого, вернуть Линду в настоящее, в действительность; в страшную действительность, в ужасную, но возвышенную, значимую, донельзя важную именно из-за неотвратимости и близости того, что наполняет эту действительность ужасом.
— Неужели не узнаешь меня, Линда?
Он ощутил слабое ответное пожатие руки.
Глаза его наполнились слезами.
Он наклонился, поцеловал Линду.
Губы ее шевельнулись.
— Попе! — прошептала она, и точно ведром помоев окатили Джона.
Гнев вскипел в нем.
Яростное горе, которому вот уже дважды помешали излиться слезами, обратилось в горестную ярость.
— Но я же Джон!
Я Джон!