Один ткнул в Линду недоеденным пирожным.
— Умерла уже? — спросил он.
Дикарь молча поглядел на них.
Молча встал, молча и медленно пошел к дверям.
— Умерла уже? — повторил любознательный близнец, семеня у Дикаря под локтем.
Дикарь покосился на него и, по-прежнему молча, оттолкнул прочь.
Близнец упал на пол и моментально заревел.
Дикарь даже не оглянулся.
Глава пятнадцатая
Низший обслуживающий персонал Парк-лейнской умиральницы состоял из двух групп Бокановского, а именно из восьмидесяти четырех светло-рыжих дельтовичек и семидесяти восьми чернявых длинноголовых дельтовиков.
В шесть часов, когда заканчивался их рабочий день, обе эти близнецовые группы собирались в вестибюле умиральницы, и помощник подказначея выдавал им дневную порцию сомы.
Выйдя из лифта, Дикарь очутился в их гуще.
Но мыслями его по-прежнему владели смерть, скорбь, раскаяние; рассеянно и машинально он стал проталкиваться сквозь толпу.
— Чего толкается?
Куда он прется?
Из множества ртов (с двух уровней — повыше и пониже) звучали всего лишь два голоса — тоненький и грубый.
Бесконечно повторяясь, точно в коридоре зеркал, два лица — гладкощекий, веснушчатый лунный лик в оранжевом облачке волос и узкая, клювастая, со вчера небритая физиономия — сердито поворачивались к нему со всех сторон.
Ворчанье, писк, острые локти дельт, толкающие под ребра, заставили его очнуться. Он огляделся и с тошнотным чувством ужаса и отвращения увидел, что снова его окружает неотвязный бред, круглосуточный кошмар роящейся, неразличимой одинаковости.
Близнецы, близнецы… Червячками кишели они в палате Линды, оскверняя таинство ее смерти.
И здесь опять кишат, но уже взрослыми червями, ползают по его горю и страданию.
Он остановился, испуганными глазами окинул эту одетую в хаки толпу, над которой возвышался на целую голову.
«Сколько вижу я красивых созданий! — поплыли в памяти, дразня и насмехаясь, поющие слона.
— Как прекрасен род людской!
О дивный новый мир…»
— Начинаем раздачу сомы! — объявил громкий голос.
— Прошу в порядке очереди.
Без задержек.
В боковую дверь уже внесли столик и стул.
Объявивший о раздаче бойкий молодой альфовик принес с собой черный железный сейфик.
Толпа встретила раздатчика негромким и довольным гулом.
О Дикаре уже забыли.
Внимание сосредоточилось на черном ящике, поставленном на стол. Альфовик отпер его.
Поднял крышку.
— О-о! — выдохнули разом все сто шестьдесят две дельты, точно перед ними вспыхнул фейерверк.
Раздатчик вынул горсть коробочек.
— Ну-ка, — сказал он повелительно, — прошу подходить.
По одному, без толкотни.
По одному и без толкотни близнецы стали подходить.
Двое чернявых, рыжая, еще чернявый, за ним три рыжие, за ними…
Дикарь все глядел.
«О дивный мир! О дивный новый мир…» Поющие слова зазвучали уже по-иному.
Уже не насмешкой над ним, горюющим и кающимся, не злорадной и наглой издевкой.
Не дьявольским смехом, усугубляющим гнусное убожество, тошное уродство кошмара.
Теперь они вдруг зазвучали трубным призывом к обновлению, к борьбе.
«О дивный новый мир!»
Миранда возвещает, что мир красоты возможен, что даже этот кошмар можно преобразить в нечто прекрасное и высокое.
«О дивный новый мир!»
Это призыв, приказ.
— Кончайте толкотню! — гаркнул альфовик.
Захлопнул крышку ящика.