— Это знакомый — из Парк-лейнской умиральницы.
Там у них Дикарь буйствует.
Видимо, помешался.
Времени терять нельзя.
Летишь со мной?
И они побежали к лифту.
— Неужели вам любо быть рабами? — услышали они голос Дикаря, войдя в вестибюль умиральницы.
Дикарь раскраснелся, глаза горели страстью и негодованием, — любо быть младенцами?
Вы — сосунки, могущие лишь вякать и мараться, — бросил он дельтам в лицо, выведенный из себя животной тупостью тех, кого пришел освободить.
Но оскорбления отскакивали от толстого панциря; в непонимающих взглядах была лишь тупая и хмурая неприязнь.
— Да, сосунки! — еще громче крикнул он.
Скорбь и раскаяние, сострадание и долг — теперь все было позабыто, все поглотила густая волна ненависти к этим недочеловекам.
— Неужели не хотите быть свободными, быть людьми?
Или вы даже не понимаете, что такое свобода и что значит быть людьми?
— Гнев придал ему красноречия, слова лились легко.
— Не понимаете? — повторил он и опять не получил ответа.
— Что ж, хорошо, — произнес он сурово.
— Я научу вас, освобожу вас наперекор вам самим.
— И, растворив толчком окно, выходящее во внутренний двор, он стал горстями швырять туда коробочки с таблетками сомы.
При виде такого святотатства одетая в хаки толпа окаменела от изумления и ужаса.
— Он сошел с ума, — прошептал Бернард, широко раскрыв глаза.
— Они убьют его.
Они…
Толпа взревела, грозно качнулась, двинулась на Дикаря.
— Спаси его Форд, — сказал Бернард, отворачиваясь.
— На Форда надейся, а сам не плошай!
— И со смехом (да, с ликующим смехом!) Гельмгольц кинулся на подмогу сквозь толпу.
— Свобода, свобода! — восклицал Дикарь, правой рукой вышвыривая сому, а левой, сжатой в кулак, нанося удары по лицам, неотличимым одно от другого.
— Свобода!
И внезапно рядом с ним оказался Гельмгольц. «Молодчина Гельмгольц!» И тоже стал швырять горстями отраву в распахнутое окно.
— Да, люди, люди! — И вот уже выкинута вся сома.
Дикарь схватил ящик, показал дельтам черную его пустоту:
— Вы свободны!
С ревом, с удвоенной яростью толпа опять хлынула на обидчиков.
— Они пропали, — вырвалось у Бернарда, в замешательстве стоявшего в стороне от схватки. И, охваченный внезапным порывом, он бросился было на помощь друзьям; остановился, колеблясь; устыженно шагнул вперед; снова замялся и так стоял в муке стыда и боязни — без него ведь их убьют, а если присоединится, самого его убить могут. Но тут (благодарение Форду!) в вестибюль вбежали полицейские в очкастых свинорылых противогазных масках.
Бернард метнулся им навстречу.
Замахал руками — теперь и он участвовал, делал что-то!
Закричал.
— Спасите! Спасите! — все громче и громче, точно этим криком и сам спасал.
— Спасите!
Спасите!
Оттолкнув его, чтоб не мешал, полицейские принялись за дело.
Трое, действуя заплечными распылителями, заполнили весь воздух клубами парообразной сомы.
Двое завозились у переносного устройства синтетической музыки.
Еще четверо — с водяными пистолетами в руках, заряженными мощным анестезирующим средством, — врезались в толпу и методически стали валить с ног самых ярых бойцов одного за другим.
— Быстрей, быстрей! — вопил Бернард.
— Быстрей, а то их убьют.
Упп… — Раздраженный его криками, один из полицейских пальнул в него из водяного пистолета.
Секунду-две Бернард покачался на ногах, ставших ватными, желеобразными, жидкими, как вода, и мешком свалился на пол.
Из музыкального устройства раздался Голос. Голос Разума, Голос Добросердия. Зазвучал синтетический «Призыв к порядку» № 2 (средней интенсивности).