Что подумает Главноуправитель?
Числиться в друзьях человека, который говорит, что ему не нравится цивилизация, говорит открыто, и кому? Самому Главноуправителю! Это ужасно.
— Ну что ты, Джон… — начал Бернард.
Взгляд Мустафы заставил его съежиться и замолчать.
— Конечно, — продолжал Дикарь, — есть у вас и хорошее.
Например, музыка, которой полон воздух.
— «Порой тысячеструнное бренчанье кругом, и голоса порой звучат».
Дикарь вспыхнул от удовольствия.
— Значит, и вы его читали?
Я уж думал, тут, в Англии, никто Шекспира не знает.
— Почти никто.
Я один из очень немногих, с ним знакомых.
Шекспир, видите ли, запрещен.
Но поскольку законы устанавливаю я, то я могу и нарушать их.
Причем безнаказанно, — прибавил он, поворачиваясь к Бернарду.
— Чего, увы, о вас не скажешь.
Бернард еще безнадежней и унылей поник головой.
— А почему запрещен? — спросил Дикарь.
Он так обрадовался человеку, читавшему Шекспира, что на время забыл обо всем прочем.
Главноуправитель пожал плечами.
— Потому что он — старье; вот главная причина.
Старье нам не нужно.
— Но старое ведь бывает прекрасно.
— Тем более.
Красота притягательна, и мы не хотим, чтобы людей притягивало старье.
Надо, чтобы им нравилось новое.
— Но ваше новое так глупо, так противно.
Эти фильмы, где все только летают вертопланы и ощущаешь, как целуются.
— Он сморщился брезгливо.
— Мартышки и козлы!
— Лишь словами Отелло мог он с достаточной силой выразить свое презрение и отвращение.
— А ведь звери это славные, нехищные, — как бы в скобках, вполголоса заметил Главноуправитель.
— Почему вы не покажете людям «Отелло» вместо этой гадости?
— Я уже сказал — старья мы не даем им.
К тому же они бы не поняли «Отелло».
Да, это верно.
Дикарь вспомнил, как насмешила Гельмгольца Джульетта.
— Что ж, — сказал он после паузы, — тогда дайте им что-нибудь новое в духе «Отелло», понятное для них.
— Вот именно такое нам хотелось бы написать, — вступил, наконец, Гельмгольц в разговор.
— И такого вам написать не дано, — возразил Монд.
— Поскольку, если оно и впрямь будет в духе «Отелло», то никто его не поймет, в какие новые одежды ни рядите.
А если будет ново, то уж никак не сможет быть в духе «Отелло».
— Но почему не сможет?
— Да, почему? — подхватил Гельмгольц.
Он тоже отвлекся на время от неприятной действительности.
Не забыл о ней лишь Бернард, совсем позеленевший от злых предчувствий; но на него не обращали внимания.
— Почему?
— Потому что мир наш — уже не мир «Отелло».
Как для «фордов» необходима сталь, так для трагедий необходима социальная нестабильность.
Теперь же мир стабилен, устойчив.