Люди счастливы; они получают все то, что хотят, и не способны хотеть того, чего получить не могут.
Они живут в достатке, в безопасности; не знают болезней; не боятся смерти; блаженно не ведают страсти и старости; им не отравляют жизнь отцы с матерями; нет у них ни жен, ни детей, ни любовей — и, стало быть, нет треволнений; они так сформованы, что практически не могут выйти из рамок положенного.
Если же и случаются сбои, то к нашим услугам сома.
А вы ее выкидываете в окошко, мистер Дикарь, во имя свободы.
Свободы!
— Мустафа рассмеялся.
— Вы думали, дельты понимают, что такое свобода!
А теперь надеетесь, что они поймут «Отелло»!
Милый вы мой мальчик!
Дикарь промолчал.
Затем сказал упрямо: — Все равно «Отелло» — хорошая вещь, «Отелло» лучше ощущальных фильмов.
— Разумеется, лучше, — согласился Главноуправитель.
— Но эту цену нам приходится платить за стабильность.
Пришлось выбирать между счастьем и тем, что называли когда-то высоким искусством.
Мы пожертвовали высоким искусством.
Взамен него у нас ощущалка и запаховый орган.
— Но в них нет и тени смысла.
— Зато в них масса приятных ощущений для публики.
— Но ведь это… это бредовой рассказ кретина.
— Вы обижаете вашего друга мистера Уотсона, — засмеявшись, сказал Мустафа.
— Одного из самых выдающихся специалистов по инженерии чувств…
— Однако он прав, — сказал Гельмгольц хмуро.
— Действительно, кретинизм.
Пишем, а сказать-то нечего…
— Согласен, нечего.
Но это требует колоссальной изобретательности.
Вы делаете вещь из минимальнейшего количества стали — создаете художественные произведения почти что из одних голых ощущений.
Дикарь покачал головой.
— Мне все это кажется просто гадким.
— Ну разумеется.
В натуральном виде счастье всегда выглядит убого рядом с цветистыми прикрасами несчастья.
И, разумеется, стабильность куда менее колоритна, чем нестабильность.
А удовлетворенность совершенно лишена романтики сражений со злым роком, нет здесь красочной борьбы с соблазном, нет ореола гибельных сомнений и страстей.
Счастье лишено грандиозных эффектов.
— Пусть так, — сказал Дикарь, помолчав.
— Но неужели нельзя без этого ужаса — без близнецов?
— Он провел рукой по глазам, как бы желая стереть из памяти эти ряды одинаковых карликов у сборочного конвейера, эти близнецовые толпы, растянувшиеся очередью у входа в Брентфордский моновокзал, эти человечьи личинки, кишащие у смертного одра Линды, эту атакующую его одноликую орду.
Он взглянул на свою забинтованную руку и поежился.
— Жуть какая!
— Зато польза какая!
Вам, я вижу, не по вкусу наши группы Бокановского; но, уверяю вас, они — фундамент, на котором строится все остальное.
Они — стабилизирующий гироскоп, который позволяет ракетоплану государства устремлять свой полет, не сбиваясь с курса.
— Главноуправительский бас волнительно вибрировал; жесты рук изображали ширь пространства и неудержимый лет ракетоплана; ораторское мастерство Мустафы Монда достигало почти уровня синтетических стандартов.
— А разве нельзя обойтись вовсе без них? — упорствовал Дикарь. — Ведь вы можете получать что угодно в ваших бутылях.
Раз уж на то пошло, почему бы не выращивать всех плюс-плюс-альфами?
— Ну, нет, нам еще жить не надоело, — отвечал Монд со смехом.
— Наш девиз — счастье и стабильность.
Общество же, целиком состоящее из альф, обязательно будет нестабильно и несчастливо.
Вообразите вы себе завод, укомплектованный альфами, то есть индивидуумами разными и розными, обладающими хорошей наследственностью и по формовке своей способными — в определенных пределах — к свободному выбору и ответственным решениям.
Вы только вообразите.