— Почему же мы не проводим их в жизнь?
Да для блага самих же рабочих; было бы попросту жестоко обрушивать на них добавочный досуг.
То же и в сельском хозяйстве.
Вообще можно было бы индустриально синтезировать все пищевые продукты до последнего кусочка, пожелай мы только.
Но мы не желаем.
Мы предпочитаем держать треть населения занятой в сельском хозяйстве.
Ради их же блага — именно потому, что сельскохозяйственный процесс получения продуктов берет больше времени, чем индустриальный.
Кроме того, нам надо заботиться о стабильности.
Мы не хотим перемен.
Всякая перемена — угроза для стабильности.
И это вторая причина, по которой мы так скупо вводим в жизнь новые изобретения.
Всякое чисто научное открытие является потенциально разрушительным; даже и науку приходится иногда рассматривать как возможного врага.
Да, и науку тоже.
— Науку?..
Дикарь сдвинул брови.
Слово это он знает.
Но не знает его точного значения.
Старики-индейцы о науке не упоминали. Шекспир о ней молчит, а из рассказов Линды возникло лишь самое смутное понятие: наука позволяет строить вертопланы, наука поднимает на смех индейские пляски, наука оберегает от морщин и сохраняет зубы.
Напрягая мозг, Дикарь старался вникнуть в слова Главноуправителя.
— Да, — продолжал Мустафа Монд. — И это также входит в плату за стабильность.
Не одно лишь искусство несовместимо со счастьем, но и наука.
Опасная вещь наука; приходится держать ее на крепкой цепи и в наморднике.
— Как так? — удивился Гельмгольц.
— Но ведь мы же вечно трубим: «Наука превыше всего».
Это же избитая гипнопедическая истина.
— Внедряемая трижды в неделю, с тринадцати до семнадцати лет, — вставил Бернард.
— А вспомнить всю нашу институтскую пропаганду науки…
— Да, но какой науки? — возразил Мустафа насмешливо.
— Вас не готовили в естествоиспытатели, и судить вы не можете.
А я был неплохим физиком в свое время.
Слишком даже неплохим; я сумел осознать, что вся наша наука — нечто вроде поваренной книги, причем правоверную теорию варки никому не позволено брать под сомнение и к перечню кулинарных рецептов нельзя ничего добавлять иначе, как по особому разрешению главного повара.
Теперь я сам — главный повар.
Но когда-то я был пытливым поваренком.
Пытался варить по-своему.
По неправоверному, недозволенному рецепту.
Иначе говоря, попытался заниматься подлинной наукой.
— Он замолчал.
— И чем же кончилось? — не удержался Гельмгольц от вопроса.
— Чуть ли не тем же, чем кончается у вас, молодые люди, — со вздохом ответил Главноуправитель.
— Меня чуть было не сослали на остров.
Слова эти побудили Бернарда к действиям бурным и малопристойным.
— Меня сошлют на остров?
— Он вскочил и подбежал к Главноуправителю, отчаянно жестикулируя.
— Но за что же?
Я ничего не сделал.
Это все они.
Клянусь, это они.
— Он обвиняюще указал на Гельмгольца и Дикаря.
— О, прошу вас, не отправляйте меня в Исландию.
Я обещаю, что исправлюсь.