Война-то заставила запеть по-другому.
Какой смысл в истине, красоте или познании, когда кругом лопаются сибиреязвенные бомбы?
После той войны и была впервые взята под контроль наука.
Люди тогда готовы были даже свою жажду удовольствий обуздать.
Все отдавали за тихую жизнь.
С тех пор мы науку держим в шорах.
Конечно, истина от этого страдает.
Но счастье процветает.
А даром ничто не дается.
За счастье приходится платить.
Вот вы и платите, мистер Уотсон, потому что слишком заинтересовались красотой.
Я же слишком увлекся истиной и тоже поплатился.
— Но вы ведь не отправились на остров, — произнес молчаливо слушавший Дикарь.
Главноуправитель улыбнулся.
— В том и заключалась моя плата.
В том, что я остался служить счастью.
И не своему, а счастью других.
Хорошо еще, — прибавил он после паузы, — что в мире столько островов.
Не знаю, как бы мы обходились без них.
Пришлось бы, вероятно, всех еретиков отправлять в умертвительную камеру.
Кстати, мистер Уотсон, подойдет ли вам тропический климат?
Например, Маркизские острова или Самоа?
Или же дать вам атмосферу пожестче?
— Дайте мне климат крутой и скверный, — ответил Гельмгольц, вставая с кресла.
— Я думаю, в суровом климате лучше будет писаться.
Когда кругом ветра и штормы…
Монд одобрительно кивнул.
— Ваш подход мне нравится, мистер Уотсон.
Весьма и весьма нравится — в такой же мере, в какой по долгу службы я обязан вас порицать.
— Он снова улыбнулся.
— Фолклендские острова вас устроят?
— Да, устроят, пожалуй, — ответил Гельмгольц.
— А теперь, если позволите, я пойду к бедняге Бернарду, погляжу, как он там.
Глава семнадцатая
— Искусством пожертвовали, наукой, — немалую вы цену заплатили за ваше счастье, — сказал Дикарь, когда они с Главноуправителем остались одни.
— А может, еще чем пожертвовали?
— Ну, разумеется, религией, — ответил Мустафа.
— Было некое понятие, именуемое Богом — до Девятилетней войны.
Но это понятие, я думаю, вам очень знакомо.
— Да… — начал Дикарь и замялся.
Ему хотелось бы сказать про одиночество, про ночь, про плато месы в бледном лунном свете, про обрыв и прыжок в черную тень, про смерть.
Хотелось, но слов не было.
Даже у Шекспира слов таких нет.
Главноуправитель тем временем отошел в глубину кабинета, отпер большой сейф, встроенный в стену между стеллажами.
Тяжелая дверца открылась.
— Тема эта всегда занимала меня чрезвычайно, — сказал Главноуправитель, роясь в темной внутренности сейфа.
Вынул оттуда толстый черный том.
— Ну вот, скажем, книга, которой вы не читали.
Дикарь взял протянутый том.
— «Библия, или Книги Священного писания Ветхого и Нового завета», — прочел он на титульном листе.