— И этой не читали, — Монд протянул потрепанную, без переплета книжицу.
— «Подражание Христу».
— И этой, — вынул Монд третью книгу.
— Уильям Джеймс, «Многообразие религиозного опыта».
— У меня еще много таких, — продолжал Мустафа Монд, снова садясь.
— Целая коллекция порнографических старинных книг.
В сейфе Бог, а на полках Форд, — указал он с усмешкой на стеллажи с книгами, роликами, бобинами.
— Но если вы о Боге знаете, то почему же не говорите им? — горячо сказал Дикарь.
— Почему не даете им этих книг?
— По той самой причине, по которой не даем «Отелло», — книги эти старые; они — о Боге, каким он представлялся столетия назад.
Не о Боге нынешнем.
— Но ведь Бог не меняется.
— Зато люди меняются.
— А какая от этого разница?
— Громаднейшая, — сказал Мустафа Монд.
Он встал, подошел опять к сейфу.
— Жил когда-то человек — кардинал Ньюмен.
Кардинал, — пояснил Монд в скобках, — это нечто вроде теперешнего архипеснослова.
— «Я, Пандульф, прекрасного Милана кардинал».
Шекспир о кардиналах упоминает.
— Да, конечно.
Так, значит, жил когда-то кардинал Ньюмен.
Ага, вот и книга его.
— Монд извлек ее из сейфа.
— А кстати, выну и другую.
Написанную человеком по имени Мен де Биран.
Он был философ. Что такое философ, знаете?
— Мудрец, которому и не снилось, сколько всякого есть в небесах и на земле, — без промедления ответил Дикарь.
— Именно.
Через минуту я вам прочту отрывок из того, что ему, однако, снилось.
Но прежде послушаем старого архипеснослова.
— И, раскрыв книгу на листе, заложенном бумажкой, он стал читать: — «Мы не принадлежим себе, равно как не принадлежит нам то, что мы имеем.
Мы себя не сотворили, мы главенствовать над собой не можем.
Мы не хозяева себе.
Бог нам хозяин.
И разве такой взгляд на вещи не составляет счастье наше?
Разве есть хоть кроха счастья или успокоения в том, чтобы полагать, будто мы принадлежим себе?
Полагать так могут люди молодые и благополучные.
Они могут думать, что очень это ценно и важно: делать все, как им кажется, по-своему, ни от кого не зависеть, быть свободным от всякой мысли о незримо сущем, от вечной и докучной подчиненности, вечной молитвы, от вечного соотнесения своих поступков с чьей-то волей.
Но с возрастом и они в свой черед обнаружат, что независимость — не для человека, что она для людей не естественна и годится разве лишь ненадолго, а всю жизнь с нею не прожить…» — Мустафа Монд замолчал, положил томик и стал листать страницы второй книги.
— Ну вот, например, из Бирана, — сказал он и снова забасил: — «Человек стареет; он ощущает в себе то всепроникающее чувство слабости, вялости, недомогания, которое приходит с годами; и, ощутив это, воображает, что всего-навсего прихворнул; он усыпляет свои страхи тем, что, дескать, его бедственное состояние вызвано какой-то частной причиной, и надеется причину устранить, от хвори исцелиться.
Тщетные надежды!
Хворь эта — старость; и грозный она недуг.
Говорят, будто обращаться к религии в пожилом возрасте заставляет людей страх перед смертью и тем, что будет после смерти.
Но мой собственный опыт убеждает меня в том, что религиозность склонна с годами развиваться в человеке совершенно помимо всяких таких страхов и фантазий; ибо, по мере того как страсти утихают, а воображение и чувства реже возбуждаются и становятся менее возбудимы, разум наш начинает работать спокойней, меньше мутят его образы, желания, забавы, которыми он был раньше занят; и тут-то является Бог, как из-за облака; душа наша воспринимает, видит, обращается к источнику всякого света, обращается естественно и неизбежно; ибо теперь, когда все, дававшее чувственному миру жизнь и прелесть, уже стало от нас утекать, когда чувственное бытие более не укрепляется впечатлениями изнутри или извне, — теперь мы испытываем потребность опереться на нечто прочное, неколебимое и безобманное — на реальность, на правду бессмертную и абсолютную.
Да, мы неизбежно обращаемся к Богу; ибо это религиозное чувство по природе своей так чисто, так сладостно душе, его испытывающей, что оно возмещает нам все наши утраты». — Мустафа Монд закрыл книгу, откинулся в кресле.
— Среди множества прочих вещей, сокрытых в небесах и на земле, этим философам не снилось и все теперешнее, — он сделал рукой охватывающий жест, — мы, современный мир.
«От Бога можно не зависеть лишь пока ты молод и благополучен; всю жизнь ты независимым не проживешь».
А у нас теперь молодости и благополучия хватает на всю жизнь.
Что же отсюда следует?