Да то, что мы можем не зависеть от Бога.
«Религиозное чувство возместит нам все наши утраты».
Но мы ничего не утрачиваем, и возмещать нечего; религиозность становится излишней.
И для чего нам искать замену юношеским страстям, когда страсти эти в нас не иссякают никогда?
Замену молодым забавам, когда мы до последнего дня жизни резвимся и дурачимся по-прежнему?
Зачем нам отдохновение, когда наш ум и тело всю жизнь находят радость в действии? Зачем успокоение, когда у нас есть сома? Зачем неколебимая опора, когда есть прочный общественный порядок?
— Так, по-вашему, Бога нет?
— Вполне вероятно, что он есть.
— Тогда почему?..
Мустафа не дал ему кончить вопроса.
— Но проявляет он себя по-разному в разные эпохи.
До эры Форда он проявлял себя, как описано в этих книгах.
Теперь же…
— Да, теперь-то как? — спросил нетерпеливо Дикарь.
— Теперь проявляет себя своим отсутствием; его как бы и нет вовсе.
— Сами виноваты.
— Скажите лучше, виновата цивилизация.
Бог несовместим с машинами, научной медициной и всеобщим счастьем.
Приходится выбирать.
Наша цивилизация выбрала машины, медицину, счастье.
Вот почему я прячу эти книжки в сейфе.
Они непристойны.
Они вызвали бы возмущение у чита…
— Но разве не естественно чувствовать, что Бог есть? — не вытерпел Дикарь.
— С таким же правом можете спросить: «Разве не естественно застегивать брюки молнией?» — сказал Главноуправитель саркастически.
— Вы напоминаете мне одного из этих пресловутых мудрецов — напоминаете Бредли.
Он определял философию как отыскивание сомнительных причин в обоснованье того, во что веришь инстинктивно.
Как будто можно верить инстинктивно!
Веришь потому, что тебя так сформировали, воспитали.
Обоснование сомнительными причинами того, во что веришь по другим сомнительным причинам, — вот как надо определить философию.
Люди верят в Бога потому, что их так воспитали.
— А все равно, — не унимался Дикарь, — в Бога верить естественно, когда ты одинок, совсем один в ночи, и думаешь о смерти…
— Но у нас одиночества нет, — сказал Мустафа.
— Мы внедряем в людей нелюбовь к уединению и так строим их жизнь, что оно почти невозможно.
Дикарь хмуро кивнул.
В Мальпаисе он страдал потому, что был исключен из общинной жизни, а теперь, в цивилизованном Лондоне, — оттого, что нельзя никуда уйти от этой общественной жизни, нельзя побыть в тихом уединении.
— Помните в «Короле Лире»? — произнес он, подумав. — «Боги справедливы, и обращаются в орудья кары пороки, услаждающие нас; тебя зачал он в темном закоулке — и был покаран темной слепотой». И Эдмунд в ответ говорит (а Эдмунд ранен, умирает): «Да, это правда.
Колесо судьбы свершило полный круг, и я сражен».
Что вы на это скажете?
Есть, стало быть, Бог, который управляет всем, наказывает, награждает?
— Есть ли? — в свою очередь спросил Монд.
— Ведь можете услаждаться с девушкой-неплодой сколько и как вам угодно, не рискуя тем, что любовница вашего сына впоследствии вырвет вам глаза.
«Колесо судьбы свершило полный круг, и я сражен».
Но сражен ли современный Эдмунд?
Он сидит себе в пневматическом кресле в обнимку с девушкой, жует секс-гормональную резинку и смотрит ощущальный фильм.
Боги справедливы.
Не спорю.
Но божий свод законов диктуется в конечном счете людьми, организующими общество; Провидение действует с подсказки человека.
— Вы уверены? — возразил Дикарь.
— Вы так уж уверены, что ваш Эдмунд в пневматическом кресле не понес кару столь же тяжкую, как Эдмунд, смертельно раненный, истекающий кровью?