Он начал с того, что срубил ясенек, снял со ствола, свободного от сучьев, кору, стал осторожно и тонко, как учил старый Митсима, обстругивать и выстругал шестифутовое, в собственный рост, древко с довольно толстой средней частью и суженными, гибкими, упругими концами.
Работалось сладко и радостно.
После всех этих бездельных недель в Лондоне, где только кнопки нажимай да выключателями щелкай, он изголодался по труду, требующему сноровки и терпения.
Он почти уже кончил строгать, как вдруг поймал себя на том, что напевает! Поет! Он виновато покраснел, точно разоблачил себя внезапно, застиг на месте преступления.
Ведь не петь и веселиться он сюда приехал, а спасаться от цивилизованной скверны, заразы, чтобы стать здесь чистым и хорошим; чтобы покаянным трудом загладить свою вину.
Смятенно он спохватился, что углубясь в работу, забыл то, о чем клялся постоянно помнить, — бедную Линду забыл, и свою убийственную к ней жестокость, и этих мерзких близнецов, кишевших, точно вши, у ее одра, оскорбительно, кощунственно кишевших.
Он поклялся помнить и неустанно заглаживать вину.
А теперь вот сидит, строгает весело и поет, да-да, поет…
Он пошел, открыл пачку горчицы, поставил чайник на огонь.
Получасом позже проезжали мимо, направляясь в Элстед, трое патнамских сельхозрабочих-близнецов, минус-дельтовиков, и на холме увидели такое зрелище: стоит у маяка парень, обнаженный до пояса, и хлещет себя веревочным бичом.
Спина у парня вся в багровых поперечных полосах, и струйками сочится кровь.
Остановив свой грузовик на обочине, они стали глядеть издали с разинутыми ртами и считать удары.
Один, два, три… После восьмого удара парень прервал бичевание, отбежал к опушке, и там его стошнило.
Затем он схватил бич и захлестал себя снова.
Девять, десять, одиннадцать, двенадцать…
— Форд! — пошептал водитель.
Братья его были ошарашены не меньше.
— Фордики-моталки! — вырвалось у них.
Через три дня, как стервятники на падаль, налетели репортеры.
Древко было уже закалено, высушено над слабым, из сырых веток, огнем — лук был готов.
Дикарь занялся стрелами.
Он огладил ножом и высушил тридцать ореховых прутов, снабдил их острыми гвоздями-наконечниками, а на другом конце каждой стрелы аккуратно сделал выемку для тетивы.
Совершив ночной набег на патнамскую птицеферму, он запасся перьями в количестве, достаточном для целого арсенала арбалетов и луков.
За опереньем стрел и застал Дикаря репортер, прилетевший первым.
Он подошел сзади бесшумно на своих пневматических подошвах.
— Здравствуйте, мистер Дикарь, — произнес он.
— Я из «Ежечасных радиовестей».
Дикарь вскинулся, как от змеиного укуса, вскочил, рассыпая стрелы, перья, опрокинув клей, уронив кисть для клея.
— Прошу извинить, — искренне и сокрушенно сказал репортер.
— Я вовсе не хотел… — Он коснулся своей шляпы — алюминиевого цилиндра, в котором был смонтирован приемопередатчик.
— Простите, что не снимаю шляпы.
Слегка тяжеловата.
Как я уже сказал, я представляю «Ежечасные…»
— Что надо? — спросил Дикарь, грозно хмурясь.
Репортер ответил самой своей обворожительной улыбкой.
— Ну разумеется, наши читатели с огромным интересом… — Он склонил голову на бочок, улыбка его сделалась почти кокетливой.
— Всего лишь несколько слов, мистер Дикарь — Последовал ряд быстрых ритуальных жестов: мигом размотаны два проводка от поясной портативной батареи и воткнуты сразу с обоих боков алюминиевой шляпы-цилиндра; нажата пружинка на тулье цилиндра — и тараканьими усами выросли антенны; нажата другая, спереди на полях — и, как чертик из коробочки, выскочил микрофон, закачался у репортера пред носом; опущены радионаушники, нажат включатель слева на тулье — и в цилиндре раздалось слабое осиное жужжанье; повернута ручка справа — к жужжанию присоединились легочные хрипы, писк, икота, присвист.
— Алло, — сказал репортер в микрофон, — алло, алло.
— В цилиндре вдруг раздался звон.
— Это ты, Эдзел?
Говорит Примо Меллон.
Да, дело в шляпе.
Сейчас мистер Дикарь возьмет микрофон, скажет несколько слов.
Пожалуйста, мистер Дикарь.
— Он взглянул на Дикаря, одарил его еще одной своей победительной улыбкой.
— Объясните в двух словах нашим читателям, зачем вы поселились здесь.
Почему так внезапно покинули Лондон. (Не уходи с приема, Эдзел!) И, конечно же, зачем бичуетесь. (Дикарь вздрогнул: откуда им про бич известно?) Все мы безумно жаждем знать разгадку бича.
А потом что нибудь о цивилизации.
«Мое мнение о цивилизованной девушке» — в этом духе.
Пять-шесть слов всего, не больше…