Я скверный.
Я мерзкий.
Я… Нет же, нет, шлюха ты, шлюха!
Из своего укрытия, хитро устроенного в лесу, метрах в трехстах от маяка, Дарвин Бонапарт, самый искусный из репортеров — киноохотников за крупной дичью, видел все происходящее.
Его уменье и терпенье были наконец-то вознаграждены.
Три дня просидел он внутри своего скрадка, имеющего вид высокого дубового пня, три ночи проползал на животе среди утесника и вереска, пряча микрофоны в кусточках, присыпая провода серым мелким песком.
Трое суток жесточайших неудобств.
Зато теперь настал звездный миг — миг самой крупной удачи (успел подумать Дарвин Бонапарт, приводя в действие аппаратуру), самой крупной с тех пор, как удалось снять тот знаменитый стереовоющий фильм о свадьбе горилл.
«Прелестно! — мысленно воскликнул Бонапарт, когда Дикарь начал свой поразительный спектакль — Прелестно!»
Он тщательно навел телескопические камеры, прильнул к визиру, следуя за движениями Дикаря, надел насадку, чтобы крупным планом снять перекошенное бешено лицо (превосходно!); на полминуты включил ускоренную съемку (замедленность движений даст изумительный комический эффект!); послушал удары, стоны, дикие бредовые слова, записываемые на звуковую дорожку, попробовал слегка их усилить (да, так будет, безусловно, лучше), восхитился контрастом, услыхав и записав в промежутке затишья звонкое пение жаворонка, подумал: вот если бы Дикарь повернулся, дал заснять крупным планом кровь на спине; и почти тотчас (везет же сегодня!) Дикарь услужливо повернулся, как надо, и подарил великолепный кадр.
«Грандиозно! — поздравил себя Дарвин, кончив съемку.
— Просто грандиозно!»
Он вытер потное лицо.
Присоединят на студии ощущальные эффекты, и замечательный получится фильм.
Почти не хуже «Любовной жизни кашалота», а этим что-нибудь да сказано!
Через двенадцать дней «Неистовый Дикарь» был выпущен Ощущальной корпорацией на экраны всех перворазрядных кинодворцов Западной Европы — смотрите, слушайте, ощущайте!
Фильм подействовал незамедлительно и мощно.
На следующий же день после премьеры, под вечер, уединение Джона было нарушено целой ордой вертопланов.
Джон копал гряды — и в то же время вскапывал усердно свой духовный огород, ворошил, ворочал мысли.
«Смерть», — и он вонзил лопату в землю.
«И каждый день прошедший освещал глупцам дорогу в смерть и прах могилы».
Вон и в небе дальний гром рокочет подтверждающе.
Джон вывернул лопатой ком земли.
Почему Линда умерла?
Почему ей дали постепенно превратиться в животное, а затем… Он поежился.
В целуемую солнцем падаль.
Яростно нажав ступней, он вогнал лопату в плотную почву.
«Мы для богов, что мухи для мальчишек, себе в забаву давят нас они».
И рокот в небе — подтверждением этих слов, которые правдивей самой правды.
Однако тот же Глостер назвал богов вечноблагими.
И притом «сон — лучший отдых твой, ты то и дело впадаешь в сон — и все же трусишь смерти, которая не более чем сон».
Не более.
Уснуть.
И видеть сны, быть может.
Лезвие уперлось в камень; нагнувшись, он отбросил камень прочь.
Ибо в том смертном сне какие сны приснятся?
Рокот над головой обратился в рев, и Джона вдруг покрыла тень, заслонившая солнце.
Он поднял глаза, пробуждаясь от мыслей, отрываясь от копки; взглянул недоуменно, все еще блуждая разумом и памятью в мире слов, что правдивей правды, среди необъятностей божества и смерти; взглянул — и увидел близко над собой нависшие густо вертопланы.
Саранчовой тучей они надвигались, висели, опускались повсюду на вереск.
Из брюха каждого севшего саранчука выходила парочка — мужчина в белой вискозной фланели и женщина в пижамке из ацетатной чесучи (по случаю жары) или в плисовых шортах и майке.
Через несколько минут уже десятки зрителей стояли, образовав у маяка широкий полукруг, глазея, смеясь, щелкая камерами, кидая Джону, точно обезьяне, орехи, жвачку, полигормональные пряники.
И с каждой минутой благодаря авиасаранче, летящей беспрерывно из-за Хогсбэкской гряды, число их росло.
Они множились, будто в страшном сне, десятки становились сотнями.
Дикарь отступил к маяку и, как окруженный собаками зверь, прижался спиной к стене, в немом ужасе переводя взгляд с лица на лицо, словно лишась рассудка.
Метко брошенная пачка секс-гормональной резинки ударила Дикаря в щеку.
Внезапная боль вывела его из оцепенения, он очнулся, гнев охватил его.
— Уходите! — крикнул он.
Обезьяна заговорила! Раздались аплодисменты, смех.
— Молодец, Дикарь!
Ура! Ура!