— Жги, похоть, жги!
— Дикарь исступленно хлестнул бичом.
Алчно сгрудились зеваки вокруг, толкаясь и топчась, как свиньи у корыта.
— Умертвить эту плоть!
— Дикарь скрипнул зубами, ожег бичом собственные плечи.
— Убить, убить!
Властно притянутые жутью зрелища, приученные к стадности, толкаемые жаждой единения, неискоренимо в них внедренной, зрители невольно заразились неистовством движений Дикаря и стали ударять друг друга — в подражание ему. — Бей, бей, бей… — кричал Дикарь, хлеща то свою мятежную плоть, то корчащееся в траве гладкотелое воплощенье распутства.
Тут кто то затянул:
— Бей гу-ляй-гу… И вмиг все подхватили, запели и заплясали.
— Бей гу-ляй-гу, — пошли они хороводом, хлопая друг друга в такт, — ве-се-лись…
Было за полночь, когда улетел последний вертоплан.
Изнуренный затянувшейся оргией чувственности, одурманенный сомой, Дикарь лежал среди вереска, спал.
Проснулся — солнце уже высоко.
Полежал, щурясь, моргая по-совиному, не понимая; затем внезапно вспомнил все.
— О Боже, Боже мой!
— Он закрыл лицо руками.
Под вечер из-за гряды показались вертопланы, летящие темной тучей десятикилометровой длины. (Во всех газетах была описана вчерашняя оргия единения).
— Дикарь! — позвали лондонец и лондонка, приземлившиеся первыми.
— Мистер Дикарь!
Ответа нет.
Дверь маяка приоткрыта.
Они толкнули ее, вошли в сумрак башни.
В глубине комнаты — сводчатый выход на лестницу, ведущую в верхние этажи.
Высоко за аркой там виднеются две покачивающиеся ступни.
— Мистер Дикарь!
Медленно медленно, подобно двум неторопливым стрелкам компаса, ступни поворачиваются вправо — с севера на северо-восток, восток, юго-восток, юг, остановились, повисели и так же неспешно начали обратный поворот.
Юг, юго-восток, восток…