Знаю я вас.
Лицо Огрызка побагровело, но прежде чем она умолкла, он кое-как совладал с собой.
Теперь он стал хозяином положения.
– Так я и думал, – сказал он невозмутимо. – Пожалуй, вам лучше убраться восвояси.
Нам не об чем толковать.
Мы свое знаем, и нам плевать, что вы об этом думаете.
Так что, стало быть, лучше вам просто-напросто уйти отсюдова.
Кудряшу, наверно, не больно-то понравится, что его жена болтает в конюшне с бродягами.
Она переводила взгляд с одного лица на другое, и все они были замкнуты.
Дольше всего она смотрела на Ленни, и, наконец, он в смущении потупился.
Вдруг она спросила:
– Откудова у тебя на роже эти ссадины?
Ленни виновато поднял голову.
– У кого… у меня?
– Ну да, у тебя.
Ленни поглядел на старика, не зная, что сказать, потом снова потупился.
– У него рука в машину попала, – сказал он.
Женщина расхохоталась.
– Ну ладно. Пущай в машину.
Я с тобой еще потолкую.
Страсть до чего люблю этакие машины.
– Оставьте его в покое, – сказал старик. – Все-то вам неймется.
Каждое словечко Джорджу передам.
Джордж не даст Ленни в обиду.
– А кто таков этот Джордж? – спросила она Ленни. – Тот маленький, с которым ты пришел?
Ленни весь расплылся в улыбке и ответил:
– Да, он самый.
И он обещался, что позволит мне кормить кроликов.
– Ну, ежели тебе только этого и хочется, я сама могу найти пару-другую кроликов.
Горбун встал и повернулся к ней.
– Ну, будет, – сказал он, озлобясь. – Вы не имеете права входить к черномазому.
И не имеете права подымать здесь шум.
А теперь уходите, да живо.
Ежели не уйдете, я попрошу хозяина, чтоб он вовсе запретил вам совать нос в конюшню.
Она презрительно глянула на него.
– Слышь ты, черная образина, – сказала она. – Знаешь, чего я могу сделать, ежели ты еще хоть раз пасть разинешь?
Горбун бросил на нее унылый взгляд, потом сел и умолк.
Но она не отступалась.
– А знаешь, чего я могу сделать?
Горбун словно уменьшился в росте и спиной прижался к стене.
– Знаю, хозяйка.
– Так сиди и не рыпайся, черномазая образина.
Стоит мне слово сказать, и тебя вздернут на первом суку.
Горбун сник, съежился, потускнел – круглый ноль; такой человек не вызывает ни симпатии, ни злобы.
– Молчу, хозяйка, – тускло сказал он.
Женщина поглядела на него, будто ждала, не шевельнется ли он, чтоб снова на него напуститься, но Горбун сидел неподвижно, отворотясь, замкнув в душе самое сокровенное.
Наконец она повернулась к двум остальным.
Старик не сводил с нее глаз.
– Ежели наклепаете на Горбуна, мы за него заступимся, – произнес он негромко. – Скажем, что вы все врете.
– Ну и хрен с тобой! – закричала она. – Никто не станет тебя слушать, ты сам это знаешь.