Но как бы ни было сильно мое желание, я не стану игрушкой в ваших руках, господин насмешник.
Это был первый признак испытываемого им гнева или возмущения.
Капитан Блад ответил не сразу.
Как и прежде, он присел на край стола.
— А не хотели бы вы, сэр, заслужить жизнь и свободу себе, вашему сыну и остальным членам вашего экипажа, находящимся сейчас здесь, на борту?
— Заслужить? — переспросил дон Диего, и от внимания Блада не ускользнуло, что испанец вздрогнул.
— Вы говорите — заслужить?
Почему же нет, если служба, которую вы предложите, не будет связана с бесчестием как для меня лично, так и для моей страны.
— Как вы можете подозревать меня в этом! — негодуя, сказал капитан.
— Я понимаю, что честь имеется даже у пиратов.
— И он тут же изложил ему свое предложение: — Посмотрите в окно, дон Диего, и вы увидите на горизонте нечто вроде облака.
Не удивляйтесь, но это остров Барбадос, хотя мы — что для вас вполне понятно — стремились как можно дальше отойти от этого проклятого острова.
У нас сейчас большая трудность.
Единственный человек, знающий кораблевождение, лежит в лихорадочном бреду, а в открытом океане, вне видимости земли, мы не можем вести корабль туда, куда нам нужно.
Я умею управлять кораблем в бою, и, кроме того, на борту есть еще два-три человека, которые помогут мне.
Но держаться все время берегов и бродить около этого, как вы удачно выразились, неприятного архипелага — это значит накликать на себя новую беду.
Мое предложение очень несложно: мы хотим кратчайшим путем добраться до голландской колонии Кюрасао.
Можете ли вы дать мне честное слово, что если я вас освобожу, то вы приведете нас туда?
Достаточно вашего согласия, и по прибытии в Кюрасао я отпущу на свободу вас и всех ваших людей.
Дон Диего опустил голову на грудь и в раздумье подошел к окнам, выходящим на корму.
Он стоял, всматриваясь в залитое солнцем море и в пенящуюся кильватерную струю корабля. Это был его собственный корабль. Английские собаки захватили этот корабль и сейчас просят привести его в порт, где он будет полностью потерян для Испании и, вероятно, оснащен для военных операций против его родины.
Эти мысли лежали на одной чаше весов, а на другой были жизни шестнадцати человек.
Жизни четырнадцати человек значили для него очень мало, но две жизни принадлежали ему и его сыну.
Наконец он повернулся и, став спиной к свету, так, чтобы капитан не мог видеть, как побледнело его лицо, произнес:
— Я согласен!
Глава XI
СЫНОВНЯЯ ПОЧТИТЕЛЬНОСТЬ
После того как дон Диего де Эспиноса дал слово привести корабль в Кюрасао, ему были переданы обязанности штурмана и предоставлена полная свобода передвижения на его бывшем корабле. Все повстанцы относились к испанскому гранду с уважением в ответ на его изысканную учтивость.
Это вызывалось не только тем, что никто, кроме него, не мог вывести корабль из опасных вод, омывавших берега Мэйна, но также и тем, что рабы Бишопа, увлеченные собственным спасением, не видели всех ужасов и несчастий, перенесенных Бриджтауном, иначе они к любому испанскому пирату относились бы как к злому и коварному зверю, которого нужно убивать на месте.
Дон Диего обедал в большой каюте вместе с Бладом и тремя его офицерами: Хагторпом, Волверстоном и Дайком.
В лице дона Диего они нашли приятного и интересного собеседника, и расположение их к нему подкреплялось выдержкой и невозмутимостью, с какими он переносил постигшее его несчастье.
Нельзя было даже заподозрить, чтобы дон Диего вел нечестную игру.
Он сразу же указал им на их ошибку: отойдя от Барбадоса, они пошли по ветру, в то время как, направляясь от архипелага в Карибское море, должны были оставить остров Барбадос с подветренной стороны.
Исправляя ошибку, они вынуждены были вновь пересечь архипелаг, чтобы идти в Кюрасао. Перед тем как лечь на этот курс, он предупредил, что такой маневр связан с некоторым риском.
В любой точке между островами они могли встретиться с таким же или более мощным кораблем, и, независимо от того, будет ли он испанским или английским, им грозила одинаковая опасность: при нехватке людей, ощущаемой на "Синко Льягас", они не могли бы дать бой.
Стремясь предельно уменьшить этот риск, дон Диего повел корабль вначале на юг, а затем повернул на запад. Они счастливо прошли между островами Тобаго и Гренада, миновали опасную зону и выбрались в относительно спокойные воды Карибского моря.
— Если ветер не переменится, — сказал дон Диего, определив местонахождение корабля, — мы через три дня будем в Кюрасао.
Ветер стойко держался в течение этих трех дней, а на второй день даже несколько посвежел, и все же, когда наступила третья ночь, никаких признаков суши не было.
Рассекая волны, "Синко Льягас" шел быстрым ходом, но, кроме моря и голубого неба, ничего не было видно.
Встревоженный капитан Блад сказал об этом дону Диего.
— Земля покажется завтра утром, — невозмутимо ответил испанец.
— Клянусь всеми святыми, но у вас, испанцев все завтра, а это "завтра" никогда не наступает, мой друг.
— Не беспокойтесь, на этот раз "завтра" наступит.
Как бы рано вы ни встали, перед вами уже будет земля, дон Педро.
Успокоенный капитан Блад отправился навестить своего пациента — Джереми Питта, болезненному состоянию которого дон Диего был обязан своей жизнью.
Вот уже второй день, как у Питта не было жара и раны на спине начали подживать.
Он чувствовал себя настолько лучше, что пожаловался на свое пребывание в душной каюте.
Уступая его просьбам, Блад разрешил больному подышать свежим воздухом, и вечером, с наступлением сумерек, опираясь на руку капитана, Джереми Питт вышел на палубу.
Сидя на крышке люка, он с наслаждением вдыхал свежий ночной воздух, любовался морем и по привычке моряка с интересом разглядывал темно-синий свод неба, усыпанный мириадами звезд.
Некоторое время он был спокоен и счастлив, но потом стал тревожно озираться и всматриваться в яркие созвездия, сиявшие над безбрежным океаном.