Позже Блад признавался, что на мгновение его разум возмутился против выработанного им жестокого плана.
И для того чтобы прогнать это чувство, он вызвал в себе воспоминание о злодействах испанцев в Бриджтауне.
Он припомнил побледневшее личико Мэри Трэйл, когда она в ужасе спасалась от насильника-головореза, которого он убил; он вспомнил и другие, не поддающиеся описанию картины этого кошмарного дня, и это укрепило угасавшую в нем твердость.
Бесчувственные, кровожадные испанцы, со своим религиозным фанатизмом, не имели в себе даже искры той христианской веры, символ которой был водружен на мачте приближавшегося к ним корабля.
Еще минуту назад мстительный и злобный дон Диего утверждал, будто господь бог благоволит к католической Испании.
Ну что ж, дон Диего будет сурово наказан за это заблуждение.
Почувствовав, что твердость вернулась в его сердце, Блад приказал Оглу зажечь фитиль и снять свинцовый фартук с запального отверстия пушки, к жерлу которой был привязан дон Диего.
И когда Эспиноса-младший разразился новыми проклятиями, перемешанными с мольбой, Блад круто повернулся к нему.
— Молчи! — гневно бросил он.
— Молчи и слушай!
Я вовсе не имею намерения отправить твоего отца в ад, как он этого заслуживает. Я не хочу убивать его, понимаешь?
Удивленный таким заявлением, сын дона Диего сразу же замолчал, и капитан Блад заговорил на том безупречном испанском языке, которым он так блестяще владел, к счастью как для дона Диего, так и для себя:
— Из-за подлого предательства твоего отца мы попали в тяжкое положение. У нас есть все основания опасаться, что этот испанский корабль захватит "Синко Льягас". И тогда нас ждет гибель.
Так же как твой отец опознал флагманский корабль своего брата, так и его брат, конечно, уже узнал "Синко Льягас".
Когда "Энкарнасион" приблизится к нам, то твой дядя поймет, что именно здесь произошло.
Нас обстреляют или возьмут на абордаж.
Твой отец знал, что мы не в состоянии драться, потому что нас слишком мало, но мы не сдадимся без боя, а будем драться!
— Он положил руку на лафет пушки, к которой был привязан дон Диего.
— Ты должен ясно представить себе одно: на первый же выстрел с "Энкарнасиона" ответит вот эта пушка.
Надеюсь, ты понял меня?
Дрожащий от страха Эспиноса-младший взглянул в беспощадные глаза Блада, и его оливковое лицо посерело.
— Понял ли я? — запинаясь, пробормотал юноша.
— Но что я должен понять?
Если есть возможность избежать боя и я могу помочь вам, скажите мне об этом.
— Боя могло бы и не быть, если бы дон Диего де Эспиноса лично прибыл на борт корабля своего брата и заверил его, что "Синко Льягас" по-прежнему принадлежит Испании, как об этом свидетельствует его флаг, и что на борту корабля все в порядке.
Но дон Диего не может отправиться лично к брату, так как он… занят другим делом.
Ну, допустим, у него легкий приступ лихорадки и он вынужден оставаться в своей каюте.
Как его сын ты можешь передать все это своему дяде и засвидетельствовать ему свое почтение.
Ты поедешь с шестью гребцами-испанцами, из которых сам отберешь наименее — болтливых, а я, знатный испанец, освобожденный вами на Барбадосе из английского плена, буду сопровождать тебя.
Если я вернусь живым и если ничто не помешает нам беспрепятственно отплыть отсюда, дон Диего останется жить, так же как и все вы.
Но если случится какая-либо неприятность, то бой с нашей стороны, как я уже сказал, начнется выстрелом вот из этой пушки, и твой отец станет первой жертвой схватки.
Он умолк.
Из толпы его товарищей послышались возгласы одобрения, а испанские пленники заволновались.
Эспиноса-младший, тяжело дыша, ожидал, что отец даст ему какие-то указания, но дон Диего молчал.
Видимо, мужество покинуло его в этом жестоком испытании, и он предоставлял решение сыну, так как, возможно, не рискнул советовать ему отвергнуть предложение Блада или, по всей вероятности, посчитал для себя унизительным убеждать сына согласиться с ним.
— Ну, хватит! — сказал Блад.
— Теперь тебе все понятно.
Что ты скажешь?
Дон Эстебан провел языком по сухим губам и дрожащей рукой вытер пот, выступивший у него на лбу.
Он в отчаянии взглянул на отца, словно умоляя его сказать что-нибудь, но дон Диего продолжал молчать.
Юноша всхлипнул, и из его горла вырвался звук, похожий на рыдание.
— Я… согласен, — ответил он наконец и повернулся к испанцам.
— И вы… вы тоже согласны! — с волнением и настойчивостью произнес он.
— Ради дона Диего, ради меня, ради всех нас.
Если вы не согласитесь, то с нами расправятся без всякой пощады.
Поскольку дон Эстебан дал согласие, а их командир не приказывал им сопротивляться, то зачем же им было проявлять какой-то бесполезный героизм?
Не раздумывая, они ответили, что сделают все, как нужно.
Блад отвернулся от них и подошел к дону Диего:
— Очень сожалею, что я вынужден оставить вас на некоторое время в таком неудобном положении… — Тут он на секунду прервал себя, нахмурился, внимательно поглядел на своего пленника и после этой едва заметной паузы продолжал: — Но я думаю, что вам уже нечего опасаться. Надеюсь, худшее не случится.
Дон Диего продолжал молчать.