— Ну, если все ясно, так, ради бога, не будем тянуть, ибо у нас еще много дел.
— Сейчас уже в его голосе не осталось и признаков мягкости.
— Я полагаю, господин Полликсфен, что, коль скоро факт подлой измены этих трех мерзавцев установлен и, более того, признан ими самими, говорить больше не о чем.
Но тут прозвучал твердый и почти насмешливый голос Питера Блада:
— Если вам будет угодно выслушать, то говорить есть о чем.
Верховный судья взглянул на Блада с величайшим изумлением, пораженный его дерзостью, но затем изумление его сменилось гневом.
На неестественно красных губах появилась неприятная, жесткая улыбка, исказившая его лицо.
— Что еще тебе нужно, подлец?
Ты опять будешь отнимать у нас время своими бесполезными увертками?
— Я бы хотел, чтобы ваша честь и господа присяжные заседатели выслушали, как это вы мне обещали, что я скажу в свою защиту.
— Ну что же… Послушаем… — Резкий голос верховного судьи внезапно сорвался и стал глухим.
Фигура судьи скорчилась.
Своей белой рукой с набухшими синими венами он достал носовой платок и прижал его к губам.
Питер Блад понял как врач, что Джефрейс испытывает сейчас приступ боли, вызванной разрушающей его болезнью.
Но судья, пересилив боль, продолжал: — Говори!
Хотя что еще можно сказать в свою защиту после того, как во всем признался?
— Вы сами об этом будете судить, ваша честь.
— Для этого я сюда и прислан.
— Прошу и вас, господа, — обратился Блад к членам суда, которые беспокойно задвигались под уверенным взглядом его светло-синих глаз.
Присяжные заседатели смертельно боялись Джефрейса, ибо он вел себя с ними так, будто они сами были подсудимыми, обвиняемыми в измене.
Питер Блад смело вышел вперед… Он держался прямо и уверенно, но лицо его было мрачно.
— Капитан Гобарт в самом деле нашел меня в усадьбе Оглторп, — сказал Блад спокойно, — однако он умолчал о том, что я там делал.
— Ну, а что же ты должен был делать там в компании бунтовщиков, чья вина уже доказана?
— Именно это я и прошу разрешить мне сказать.
— Говори, но только короче.
Если мне придется выслушать все, что здесь захотят болтать собакипредатели, нам нужно будет заседать до весны.
— Я был там, ваша честь, для того, чтобы врачевать раны лорда Гилдоя.
— Что такое?
Ты хочешь сказать нам, что ты доктор?
— Да, я окончил Тринити-колледж в Дублине.
— Боже милосердный! — вскричал Джефрейс, в голосе которого вновь зазвучала сила.
— Поглядите на этого мерзавца! — обратился он к членам суда.
— Ведь свидетель показал, что несколько лет назад встречал его в Танжере как офицера французской армии.
Вы слышали и признание самого подсудимого о том, что показания свидетеля правильны.
— Я признаю это и сейчас.
Но вместе с тем правильно также и то, что сказал я.
Несколько лет мне пришлось быть солдатом, но раньше я был врачом и с января этого года, обосновавшись в Бриджуотере, вернулся к своей профессии доктора, что может подтвердить сотня свидетелей.
— Не хватало еще тратить на это время!
Я вынесу приговор на основании твоих же собственных слов, подлец!
Еще раз спрашиваю: как ты, выдающий себя за врача, мирно занимавшегося практикой в Бриджуотере, оказался в армии Монмута?
— Я никогда не был в этой армии.
Ни один свидетель не показал этого и, осмеливаюсь утверждать, не покажет.
Я не сочувствовал целям восстания и считал эту авантюру сумасшествием.
С вашего разрешения, хочу спросить у вас: что мог делать я, католик, в армии протестантов?
— Католик? — мрачно переспросил судья, взглянув на него.
— Ты — хныкающий ханжа-протестант!
Должен сказать тебе, молодой человек, что я носом чую протестанта за сорок миль.
— В таком случае, удивляюсь, почему вы, обладая столь чувствительным носом, не можете узнать католика на расстоянии четырех шагов.
С галерей послышался смех, немедленно умолкший после направленных туда свирепых взглядов судьи и криков судебного пристава.
Подняв изящную, белую руку, все еще сжимавшую носовой платок, и подчеркивая каждое слово угрожающим покачиванием указательного пальца, Джефрейс сказал: