Под вечер мы пошли на чашку чаю к мистеру Паю.
Мистер Пай был чрезвычайно женоподобным, пухленьким человечком, вечно занятым своими креслами с разными спинками, пастушками из мейсенского фарфора и стильной мебелью.
Жил он в Прайорс Лодж, недалеко от руин старого монастыря, разрушенного во времена Реформации.
Жилище его отнюдь не напоминало убежище старого холостяка.
Пастельных цветов занавески и подушечки были сделаны из самых дорогих сортов шелка.
Маленькие пухлые ручки мистера Пая тряслись от волнения, когда он описывал и показывал нам свои сокровища, а голос подымался до скрипучего фальцета, когда он рассказывал о волнующих обстоятельствах, при которых ему удалось привезти из Вероны ренессансную кровать.
Мы с Джоан по-настоящему любим древности, так что мистер Пай нашел в нас благодарных слушателей.
— Для меня большая радость, что вы появились в нашем маленьком обществе.
Знаете, люди здесь хорошие, но такие провинциалы — если не сказать деревенщина.
Вандалы, настоящие вандалы!
А как обставлены их дома — вы бы заплакали, уверяю вас, просто заплакали бы.
А может, вы уже и впрямь плакали над всем этим?
Джоан уверила, что до этого дело еще не дошло.
— Дом, который вы сняли, — продолжал мистер Пай, — дом мисс Эмили Бартон, совсем неплох, и там есть пара вполне приличных экземпляров мебели.
Вполне приличных.
Один или два — просто первоклассных.
И вкус у нее есть — хотя теперь я уже не так в этом уверен, как прежде.
Иногда мне кажется, что это скорее дело привычки.
Она оставляет все, как было, не из le bon motif, не для общей гармонии, а просто потому, что так было при жизни ее матери.
Теперь он обратился ко мне, и голос у него сразу переменился.
Энтузиаст искусства превратился в прирожденного сплетника.
— Вы эту семью совсем не знали?
Ах, да — вы же сняли дом через агентство по найму.
Но, дорогие мои, эту семью надо было знать!
Когда я сюда приехал, их мать была еще жива.
Невероятная старушка — просто невероятная!
Чудовище, если вы понимаете, что я хочу сказать Настоящее чудовище!
Старомодное викторианское чудовище, пожирающее своих младенцев.
Да, да, так оно и было.
Старуха была настоящей великаншей, весила за центнер. И все ее пятеро дочерей суетились вокруг нее.
«Девчонки!»
Она их иначе и не называла!
А самой старшей из них было ведь уже за шестьдесят.
«Глупые девки!» — орала она иногда на них.
Все они были ее рабынями, танцевали вокруг нее до упаду и должны были соглашаться с каждым ее словом.
В десять вечера они должны были уже быть в постели, а чтобы затопить в спальне, об этом им и думать было нечего. Пригласить домой пару подруг, это было бы прямо что-то неслыханное.
Знаете, она презирала дочерей за то, что они не вышли замуж, а сама устроила им такую жизнь, что практически они и не могли встретиться ни с каким мужчиной.
Говорят, что у Эмили — а может быть, это была Агнес — был какой-то роман с помощником местного викария, но для матушки его семья показалась недостаточно хорошей, и она быстро перечеркнула все это.
— Звучит, как роман, — заметила Джоан.
— О, это и было, как в романе!
А когда эта ужасная старуха умерла, было уже слишком поздно.
Они продолжали жить, как и прежде, приглушенными голосами обсуждали, как бы на то или на другое посмотрела матушка, и, оклеивая ее бывшую спальню новыми обоями, чувствовали, что совершают кощунство.
Так они и жили все вместе спокойно и тихо… Такого здоровья, как у матери, не было ни у одной, и они постепенно уходили из жизни.
Эдит умерла от гриппа. Минни положили на операцию, и домой она уже не вернулась, а беднягу Мейбл хватил удар — Эмили за каждой из них ухаживала так преданно, как только могла.
Последние десять лет она только и делала, что была сиделкой.
Симпатичная женщина, не правда ли?
Совсем как фигурка из мейсенского фарфора.
Сейчас у нее трудновато с деньгами, потому она такая и озабоченная — знаете, последнее время падает курс всех ценных бумаг.
— Нам ужасно неловко, что мы так вот вытеснили ее из дому, — сказала Джоан.
— Ну, что вы, что вы, об этом и думать бросьте.