Мы молчали, я курил трубку.
Это было дружелюбное молчание.
Через несколько минут Миген внезапно нарушила его:
— Я думаю, вы тоже, как и все остальные, считаете меня ужасной.
Меня это до того ошеломило, что я выпустил трубку изо рта.
Трубка была пенковая, уже отлично обкуренная, а теперь она переломилась пополам.
Я разъяренно вскрикнул:
— Видите, что вы наделали!
Реакцию этой девочки просто невозможно предвидеть. Вместо того, чтобы обидеться, она расплылась в широкой улыбке.
— А я вас прямо — таки люблю.
У меня стало тепло на сердце.
Нечто подобное, думается, человеку (и, скорее всего, совершенно зря) могла бы, если бы умела говорить, сказать его собачка.
Мне пришло в голову, что у Миген есть что-то общее с лошадью или собачкой.
Определенно, она — не просто человеческое существо.
— Что вы сказали перед этой катастрофой? — спросил я, заботливо собирая остатки своей любимой трубки.
— Говорила, что вы наверняка считаете меня ужасной, — ответила Миген, но уже не тем тоном, что прежде.
— А почему это я должен так считать?
— Потому что так оно и есть, — хмуро сказала Миген.
Я резко прервал ее:
— Не будьте дурочкой!
Миген покачала головой:
— Вот именно.
Я не дурочка, а люди только и считают меня такой.
Понятия не имеют, что я про себя знаю, какие они на самом деле, и все время ненавижу их.
— Ненавидите?
— Да, — сказала Миген.
Ее глаза, меланхолические, недетские, не моргая, глядели на меня.
Это был долгий, невеселый взгляд.
— Вы бы тоже ненавидели людей, если бы были на моем месте, — проговорила она через минуту.
— Если бы были никому не нужны.
— Вам не кажется, что у вас действительно немного ум за разум зашел?
— Да, — вздохнула Миген.
— Люди всегда так отвечают, когда им говоришь правду.
А это правда.
Я никому не нужна и хорошо знаю — почему.
Мама меня ничуть не любит.
Может быть, я напоминаю ей отца, который ужасно обращался с нею и, насколько я слышала, был порядочным негодяем.
Только матери не могут говорить, что не хотят своих детей, и не могут уйти от них.
Или съесть их.
Кошки сжирают котят, если не хотят их.
По-моему, это очень мудро: никакой потери времени, никаких церемоний.
А у людей матери должны сохранять своих детей и заботиться о них.
Было не так уж плохо, пока меня могли отсылать из Лимстока в школу — вы же видите, что мама не хочет ничего другого, как жить с отчимом и мальчиками — и только с ними.
— Мне все еще кажется, что это у вас чистое сумасбродство, — ответил я медленно. — Но, предполагая, что в сказанном вами есть хоть крупица правды, почему вы не уйдете от них и не начнете жить самостоятельно?
Она странно, не по-детски улыбнулась мне:
— Думаете, что я могла бы пойти работать?
Сама зарабатывать себе на жизнь?
— Да.
— Каким образом?
— Можно было бы чему-то научиться.