Джоан засмеялась и сказала, что жизнь в деревне для нее нечто совершенно новое и она заранее рада ей.
— Все это тебе быстро надоест, — заметил я укоризненно.
— Не надоест.
Я и вправду сыта уже по горло Лондоном. Меня тебе, конечно, не жаль, но, знаешь, история с Полом меня основательно задела за живое.
Мне нужно время, чтобы прийти в себя.
Я бросил на нее скептический взгляд.
Я знаю, что любовные приключения Джоан протекают всегда одинаково.
У нее предрасположение к бесхребетным молодым людям — гениям, не признанным миром.
Она выслушивает бесконечные стенания какого-нибудь из этих гигантов мысли и старается помочь ему добиться признания.
Когда же он проявит себя как неблагодарное существо, она глубоко огорчается и утверждает, что сердце ее разбито — до тех пор, пока не появится новый меланхоличный молодой человек, что обычно случается недели, примерно, через три.
Я не очень всерьез принимал разбитое сердце Джоан, но видел, что для моей симпатичной сестренки жизнь в деревне — что-то вроде новой игры.
Она со рвением начала отвечать на визиты.
Мы получали приглашения на чай и бридж, принимали их и, в свою очередь, приглашали к себе.
Для нас это было ново и забавно.
И, как я уже сказал, когда пришло первое анонимное письмо, это тоже сначала показалось забавным.
Я разорвал конверт и пару минут только смотрел и смотрел, ничего не понимая.
Отдельные слова были вырезаны из какой-то книги и наклеены на листок бумаги.
Текст был крайне вульгарным и выражал мнение автора, что мы с Джоан вовсе не брат и сестра.
— Ну, — спросила Джоан.
— Что там?
— Довольно мерзкое анонимное письмо, — ответил я.
Я все еще не мог прийти в себя.
Человек как-то не ожидает чего-то подобного в тихой заводи Лимстока.
Джоан немедленно заинтересовалась:
— Правда?
А что там написано?
В романах, как я обратил внимание, герой никогда не станет показывать жене анонимное письмо, полное всяких гадостей и неприятностей.
Предполагается, что женщин следует любой ценой оберегать от того удара, который это могло бы нанести их нежной нервной системе.
Как ни жаль, но должен признаться честно: мне и в голову не пришло скрывать от Джоан это письмо, и я без колебаний протянул его ей.
Мое доверие к стойкости ее характера было вполне оправданным — она не пришла в ужас, скорее это ее позабавило:
— Вот гадость — то!
Я столько раз слышала об анонимных письмах, но ни одного еще не видела.
Они все такие?
— Не могу сказать, — ответил я.
— Для меня это тоже первое.
Джоан вздохнула.
— Ты — таки был прав насчет моей внешности. Джерри.
Здешние, наверное, думают, что я должна быть ужасно развращенной особой.
— Это одно, — сказал я, — а потом еще то, что отец у нас был высоким брюнетом, а мама — маленькой голубоглазой блондинкой. Я пошел в отца, а ты — в мать.
Джоан задумчиво кивнула.
— Да, мы не очень похожи.
Никто с первого взгляда не сказал бы, что мы — брат и сестра.
— И уж во всяком случае не этот писатель, — с чувством ответил я.
Джоан заметила, что все это, по ее мнению, здорово смешно.
Она взяла письмо кончиками пальцев, покачала им и спросила, что мы будем дальше с ним делать.
— Думаю, — ответил я, — что самое правильное — бросить его в огонь, громко выражая при этом свое возмущение.
Буквально так я и сделал под аплодисменты Джоан.
— У тебя это получилось великолепно, — сказала она.
— Как на сцене.
К счастью, мы еще топим камин.