— Трусость и подлость, — он помолчал, а затем разразился потоком латинских стихов.
— Эта цитата из Горация довольно точно подходит сюда, не так ли?
— Исключительно, — ответил я.
Кое-что я узнал, а никого, с кем стоило бы еще поболтать, видно не было, так что я пошел домой. По дороге я заскочил купить табаку и бутылочку шерри, а заодно и узнать, что судит об убийстве «глас народа».
— Какой-нибудь бродяга, — таково было общее мнение.
— Знаем мы таких — подойдет к дверям, хнычет и просит милостыню, а как увидит, что девчонка одна в доме, сразу разговор другой.
Моя сестра Дора один раз чуть не до смерти перепугалась: пришел какой-то пьяный, продавал книжечки с картинками…
История закончилась тем, как храбрая Дора захлопнула дверь прямо перед носом у этого типа, а сама забаррикадировалась в укрытии, которым оказался — как я догадался по деликатным намекам — туалет.
«И там она и сидела, пока не вернулась домой хозяйка».
Вернулся я в «Розмарин» за пару минут до обеда.
Джоан неподвижно стояла у окна в гостиной и выглядела так, словно ее мысли были бог весть за сколько миль отсюда.
— Что ты тут делаешь? — спросил я.
— Сама не знаю.
Ничего особенного.
Я вышел на веранду.
К железному столику были придвинуты два кресла, а на нем стояли два стакана с остатками шерри.
На стуле чуть в стороне лежало нечто, на что я загляделся с немым ужасом.
— Господи помилуй, что это?
— Ну, — ответила Джоан, — насколько я понимаю, фотография больного, страдающего маниакально-депрессивным психозом или чем-то в этом роде.
Доктор Гриффит считал, что это меня может заинтересовать.
Я с еще большим любопытством посмотрел на снимок.
У каждого мужчины свой метод ухаживать за женщинами.
Меня лично метод демонстрации меланхоликов, маньяков или параноиков как-то не привлекает.
— Выглядит довольно безотрадно, — заметил я, и Джоан от всей души согласилась со мной.
— А как Гриффит?
— Усталый и какой-то ужасно несчастный.
Что-то его мучит.
— Меланхолия, которую тебе не удается вылечить?
— Оставь свои шуточки!
По-моему, это действительно что-то важное.
— По-моему, так он из-за тебя и мучится.
Оставь его в покое, Джоан!
— Да замолчи ты!
Не могу, вот и все.
— Вы, женщины, всегда так говорите.
Разозленная Джоан убежала.
Больной с маниакально-депрессивным психозом начал коробиться на солнце и, взяв за уголок, я отнес его в гостиную.
Не то чтобы он доставлял мне удовольствие, но я предполагал, что это какой-то экземпляр из коллекции Гриффита.
Наклонившись, я вытащил с нижней полки тяжеленный том, чтобы вложить в него фотографию и выпрямить ее.
Это был толстенный сборник каких-то проповедей.
Книга неожиданно легко раскрылась на каком-то месте.
В следующее мгновение я понял — почему.
Из середины было аккуратно вырезано несколько десятков страниц.
Я стоял с вытаращенными глазами.
Потом взглянул на титульный лист.
Книга вышла в 1840 году.
Сомневаться не приходилось.
Передо мной была книга, из отдельных букв и слов которой были составлены анонимные письма.
Кто же вырезал эти страницы?
Ладно, будем рассуждать по порядку: это могла быть Эмили Бартон.