Прежде чем предаться, мадемуазель, – не знаю уж как сказать: радости или необходимости писать вам, – я хочу умолять вас выслушать меня. Я сознаю, что нуждаюсь в снисхождении, раз осмеливаюсь открыть вам свои чувства. Если бы я стремился лишь оправдать их, снисхождение было бы мне не нужно.
Что же я, в сущности, собираюсь сделать, как не показать вам деяние ваших же рук?
И что еще могу я сказать вам, кроме того, что уже сказали мои взгляды, мое смущение, все мое поведение и даже молчание?
И почему бы стали вы на меня гневаться из-за чувства, вами же самою внушенного?
Истоки его в вас, и, значит, оно достойно быть вам открытым. И если оно пламенно, как моя душа, то и чисто, как ваша.
Разве совершает преступление тот, кто сумел оценить вашу прелестную наружность, ваши обольстительные дарования, ваше покоряющее изящество и, наконец, трогательную невинность, делающую ни с чем не сравнимыми качества, и без того столь драгоценные?
Нет, конечно. Но, даже не зная за собой вины, можно быть несчастным, и такова участь, ожидающая меня, если вы отвергнете мое признание. Оно – первое, на которое решилось мое сердце.
Не будь вас, я был бы если не счастлив, то спокоен.
Но я вас увидел. Покой оставил меня, а в счастье я не уверен.
Вас, однако, удивляет моя грусть; вы спрашиваете меня о причине ее, и порою даже мне казалось, что она вас огорчает.
Ах, скажите одно только слово, и вы станете творцом моего счастья.
Но прежде чем произнести что бы то ни было, подумайте, что и сделать меня окончательно несчастным тоже может одно лишь слово.
Так будьте же судьей моей судьбы. От вас зависит, стану ли я навеки счастлив или несчастлив. Каким более дорогим для меня рукам мог бы я вручить дело, столь важное?
Кончаю тем, с чего начал: умоляю о снисхождении. Я просил вас выслушать меня. Осмелюсь на большее: прошу об ответе.
Отказать в этом значило бы внушить мне мысль, что вы оскорблены, а сердце мое порука в том, что уважение к вам так же сильно во мне, как и любовь.
Р.S.
Для ответа вы можете воспользоваться тем же способом, которым я направил вам это письмо: он представляется мне и верным и удобным.
Из ***, 18 августа 17...
Письмо 18
От Сесили Воланж к Софи Карне
Как, Софи, ты заранее осуждаешь то, что я собираюсь сделать?
У меня и без того было довольно волнений – ты их еще умножаешь!
Очевидно, говоришь ты, что я не должна отвечать. Легко тебе говорить, особенно когда ты не знаешь, что сейчас происходит: тебя здесь нет, и видеть ты ничего не можешь.
Я уверена, что на моем месте ты поступила бы так же, как я.
Конечно, вообще-то отвечать в таких случаях не следует, и по моему вчерашнему письму ты могла убедиться, что я и не хотела этого делать. Но вся суть в том, что, по-видимому, никто еще никогда не находился в таком положении, как я.
И ко всему я еще вынуждена одна принимать решение!
Госпожа де Мертей, которую я рассчитывала увидеть, вчера вечером не приехала.
Все идет как-то наперекор мне; ведь это благодаря ей я с ним познакомилась.
Почти всегда мы с ним виделись и разговаривали при ней.
Не то чтобы я на это сетовала, но вот теперь, в трудный момент, она оставляет меня одну.
О, меня и впрямь можно пожалеть!
Представь себе, что вчера он явился, как обычно.
Я была в таком смятении, что не решалась на него взглянуть. Он не мог заговорить со мной об этом, так как мама находилась тут же.
Я так и думала, что он будет огорчен, когда увидит, что я ему не написала. Я просто не знала, как мне себя вести.
Через минуту он спросил, не пойти ли ему за арфой.
Сердце у меня так колотилось, что единственное, на что я оказалась способной, это вымолвить: «Да!»
Когда он вернулся, стало еще хуже.
Я лишь мельком взглянула на него, он же на меня не смотрел, но вид у него был такой, что можно было подумать – он заболел. Я ужасно страдала.
Он принялся настраивать арфу, а потом, передавая мне ее, сказал: «Ах, мадемуазель!..»
Он произнес лишь два эти слова, но таким тоном, что я была потрясена.
Я стала перебирать струны, сама не зная, что делаю. Мама спросила, будем ли мы петь. Он отказался, объяснив, что неважно себя чувствует. У меня же никаких извинений не было, и мне пришлось петь.
Как хотела бы я никогда не иметь голоса! Я нарочно выбрала арию, которой еще не разучивала, так как была уверена, что все равно ничего не спою как следует и сразу станет видно, что со мной творится неладное.
К счастью, приехали гости, и, едва заслышав, как во двор въезжает карета, я прекратила петь и попросила унести арфу.
Я очень боялась, чтобы он тотчас не ушел, но он возвратился.
Пока мама и ее гостья беседовали, мне захотелось взглянуть на него еще разок. Глаза наши встретились, и отвести мои у меня не хватило сил.
Через минуту я увидела, как у него полились слезы и он вынужден был отвернуться, чтобы этого не обнаружить.
Тут уж я не смогла выдержать, я почувствовала, что сама расплачусь.
Я вышла и нацарапала карандашом на клочке бумаги:
«Не грустите же так, прошу вас. Обещаю вам ответить». Уж, наверно, ты не сможешь сказать, что это дурно, и, кроме того, я уж не могла с собой совладать.
Я засунула бумажку между струнами арфы так же, как было засунуто его письмо, и вернулась в гостиную.