Я давал себе слово умолчать о ней, для меня счастьем было поклонение вашим добродетелям, равно как и вашим прелестям, – поклонение, о котором вы никогда не должны были узнать.
Но, имея перед глазами пример чистосердечия, я не в силах быть обманщиком и не хочу упрекать себя в неблаговидном притворстве по отношению к вам.
Не думайте, что я оскорблю вас преступной надеждой.
Я буду несчастен, знаю это, но даже страдания мои будут мне дороги: они послужат доказательством беспредельности моей любви. К вашим ногам, к сердцу вашему повергну я свои муки, там почерпну я силы для новых страданий, там обрету сострадание и почту себя утешенным, так как вы меня пожалели.
О обожаемая, выслушайте меня, пожалейте, помогите мне».
Я бросился к ее ногам, сжимая ее руки в своих. Но она внезапным движением вырвала их у меня и, прижав к глазам с выражением отчаянья, вскричала:
«О, я несчастная!» – и тотчас же зарыдала.
К счастью, я довел себя до того, что и сам плакал: вновь завладев ее руками, я омывал их слезами.
Эта предосторожность оказалась необходимой, ибо она была так поглощена своим страданием, что не заметила бы моего, если бы я не прибег к этому способу обратить на него ее внимание.
При этом я выиграл то, что получил возможность вдоволь налюбоваться ее прелестным лицом, еще похорошевшим благодаря покоряющему очарованию слез.
Я настолько разгорячился и так мало владел собой, что едва не поддался искушению воспользоваться этой минутой.
Как же велика наша слабость, как сильна власть обстоятельств, если даже я, позабыв о своих замыслах, рисковал тем, что преждевременное торжество могло отнять у меня прелесть долгой борьбы с нею и все подробности ее тяжкого поражения, если в порыве юношеского желания я едва не обрек победителя госпожи де Турвель на то, что плодом его трудов оказалось бы только жалкое преимущество обладания лишней женщиной!
Да, она должна сдаться, но пусть поборется, пусть у нее не хватит сил для победы, но окажется достаточно для сопротивления, пусть она испытает всю полноту ощущения собственной слабости и вынуждена будет признать свое поражение.
Предоставим жалкому браконьеру возможность убить из засады оленя, которого он подстерег: настоящий охотник должен загнать дичь.
Возвышенный замысел, не правда ли?
Но, может быть, сейчас я сожалел бы, что не осуществил его, если бы случай не помог моей предусмотрительности.
Мы услышали шум: кто-то шел в гостиную.
Госпожа де Турвель испугалась, быстро вскочила, схватила один из подсвечников и вышла.
Воспрепятствовать ей было невозможно.
Оказалось, что это был слуга.
Убедившись в этом, я последовал за нею.
Не успел я сделать несколько шагов, как услышал, что, либо узнав их, либо поддавшись неясному ощущению страха, она побежала быстрее и не вошла, а скорее влетела в свою комнату, закрыв за собою дверь. Я подошел к двери, но она была заперта на ключ.
Стучать я, разумеется, не стал: это дало бы ей возможность без труда оказать сопротивление.
Мне пришла в голову простая и удачная мысль попытаться увидеть ее через замочную скважину, и я действительно увидел эту обворожительную женщину – она стояла на коленях, вся в слезах, и горячо молилась.
К какому богу дерзала она взывать?
Есть ли бог столь могущественный, чтобы противиться любви?
Тщетно прибегает она теперь к помощи извне: ныне я один властен над ее судьбой.
Полагая, что для одного дня мною вполне достаточно сделано, я тоже удалился в свою комнату и принялся вам писать.
Я надеялся увидеть ее за ужином, но она велела передать, что плохо себя чувствует, и легла.
Госпожа де Розмонд хотела подняться к ней в комнату, но коварная больная сослалась на головную боль, при которой ей просто невозможно кого бы то ни было видеть.
Вы, конечно, понимаете, что после ужина мы сидели недолго и что у меня тоже разболелась голова.
Удалившись к себе, я написал ей длинное письмо, жалуясь на ее суровость, и лег спать, решив передать его сегодня утром.
Из даты этого письма вы легко можете заключить, что спал я плохо.
Рано встав, я перечел свое письмо и сразу же заметил, что плохо владел собой, проявив в нем больше пыла, чем любви, и больше досады, чем грусти.
Надо будет его переделать, но в более спокойном состоянии.
Вижу, что уже светает, и надеюсь, что утренняя свежесть поможет мне уснуть.
Сейчас я снова лягу и, как ни велика власть этой женщины надо мной, обещаю вам не заниматься ею настолько, чтобы у меня не оставалось времени подолгу думать о вас.
Прощайте, прелестный мой друг.
Из ***, 21 августа 17...
Письмо 24
От виконта де Вальмона к президентше де Турвель
Ах, сударыня, хотя бы из жалости соблаговолите успокоить смятение моей души; соблаговолите сказать мне, на что я могу надеяться и чего мне страшиться.
Я нахожусь все время в неизвестности между чрезмерностью счастья и чрезмерностью страдания, и это для меня жестокая пытка.
Зачем я говорил с вами?
Почему не устоял я перед властным очарованием, заставившим меня открыть вам свои мысли?
Пока я довольствовался тем, что безмолвно поклонялся вам, любовь была для меня радостью, и чистое это чувство, еще не омраченное видом вашего страдания, казалось вполне достаточным для моего счастья. Но этот источник радости стал источником отчаянья с того мгновенья, когда я увидел ваши слезы, когда я услышал это жестокое: «О, я несчастная!»
Сударыня, эти три слова долго будут звучать в моем сердце.
По воле какого рока нежнейшее из чувств внушает вам один лишь ужас?
Чего вы страшитесь?
Ах, не того, что разделите мое чувство: сердце ваше, которое я плохо знал, не создано для любви.