Поскольку в этом вопросе все ясно, я смею льстить себя надеждой, что вы и мне разрешите обратиться к вам с кое-какими просьбами. Их исполнить гораздо легче, чем то, о чем вы меня просите, и, однако, я хочу заслужить этой милости лишь своей совершенной покорностью вашей воле.
Первая – и я надеюсь, что вы сами найдете ее справедливой, – состоит в том, чтобы вы соблаговолили назвать мне моих обвинителей: они, как я полагаю, причиняют мне достаточно зла, чтобы я имел право знать их. Вторая – и ее исполнения я жду от вашего милосердия – заключается в том, чтобы вы дали мне позволение хоть изредка напоминать вам о своей любви, которая теперь более чем когда-либо заслуживает вашей жалости.
Подумайте, сударыня, о том, что я спешу повиноваться вам, хоть и вынужден поступиться ради этого своим счастьем, более того – хоть я убежден, что вы хотите моего отъезда лишь для того, чтобы избавиться от всегда неприятного присутствия человека, к которому вы несправедливы.
Признайте, сударыня, вы не столько опасаетесь общества человека, слишком привыкшего питать к вам уважение и потому не смеющего неблагоприятно судить о вас, сколько тяготитесь присутствием того, кого вам легче покарать, чем осудить.
Вы удаляете меня с глаз своих, как отвращают взор от страждущего, которому не хотят оказать помощи.
Но теперь, когда разлука с вами удвоит мои мучения, к кому, как не к вам, смогу я обращать свои жалобы?
От кого другого смогу я ждать утешений, которые будут мне так необходимы?
Откажете ли вы мне, когда являетесь единственной причиной моих горестей?
Наверно, не будете вы удивлены и тем, что перед отъездом я горячо желаю оправдать перед вами чувство, которое вы мне внушили, а также и тем, что мужество для отъезда я могу обрести, лишь получив повеление о нем из ваших уст.
Эта двойная причина заставляет меня просить вас уделить минуту времени для беседы со мной.
Заменять ее перепиской было бы бесполезно.
Можно написать целые тома, а всё не изложишь как следует того, что так легко уразуметь в пятнадцатиминутном разговоре.
Вам легко будет выбрать время для этого, ибо, как бы ни спешил я исполнить вашу волю, госпоже де Розмонд известно, что я предполагал провести у нее часть осени, а мне, во всяком случае, придется подождать хотя бы письма, чтобы выставить в качестве предлога некое дело, требующее моего отъезда.
Прощайте, сударыня. Никогда не было мне так тяжело писать это слово, как в миг, когда оно вызывает во мне мысль о нашей разлуке.
Если бы вы могли только представить себе, как я от этого страдаю, вы бы, смею верить, вменили мне в некоторую заслугу мою покорность.
Примите же с большей хотя бы снисходительностью уверения в нежнейшей и почтительнейшей любви.
Из ***, 26 августа 17...
Продолжение письма 40
От виконта де Вальмона к маркизе де Мертей
А теперь, прелестный мой друг, давайте рассуждать.
Вы, как и я, хорошо понимаете, что щепетильная и честная госпожа де Турвель не может согласиться на мою первую просьбу и обмануть доверие друзей, назвав мне моих обвинителей. Таким образом, обещая под этим условием все, что угодно, я себя ничем не связываю. Но вы понимаете также, что этот отказ послужит основанием для того, чтобы получить все остальное, и тогда, уехав, я выигрываю возможность вступить с нею – и притом с полного ее согласия – в регулярную переписку, ибо я не придаю никакого значения свиданию, о котором я ее просил: почти единственная его цель – приучить ее заранее к тому, чтобы она не отказывала мне в других свиданиях, когда у меня в них будет уже настоящая надобность.
Единственное, что мне остается сделать до отъезда, – это узнать, кто же именно занимается тем, что вредит мне в ее глазах.
Полагаю, что это ее скучный муж, и хотел бы, чтобы было так: помимо того, что исходящее от супруга запрещение лишь подстрекает желания, я мог бы быть уверен, что, коль скоро моя прелестница согласится мне писать, мужа ее опасаться больше не придется, ибо тем самым она уже оказалась бы вынужденной обманывать его.
Но если у нее есть приятельница настолько близкая, что она ей доверяется, и если приятельница эта против меня, значит, их необходимо поссорить, и я рассчитываю в этом преуспеть.
Вчера я уже думал, что вот-вот все узнаю, но эта женщина ничего не делает, как другие.
Мы находились в ее комнате, как раз когда доложили, что подан обед.
Она еще только заканчивала свой туалет, и я успел заметить, что, торопясь и извиняясь, она оставила в секретере ключ от него, а мне хорошо известно, что ключа от своей комнаты она никогда с собой не берет.
Во время обеда я обдумывал это обстоятельство, а потом услышал, как спускается сверху ее горничная. Тут же я принял решение: сделал вид, что у меня кровотечение из носа, и вышел из-за стола.
Я полетел прямо к ее секретеру, но обнаружил все ящики незапертыми, а в них – ни единой исписанной бумажки. Между тем в такое время года не представляется случая сжигать их.
Куда же она девает письма, которые получает? А получает она их часто.
Я ничего не упустил, все было открыто, и я все обыскал, но убедился только в том, что сокровище это она хранит у себя в кармане.
Как же выудить его оттуда? Со вчерашнего дня я тщетно ищу какого-нибудь способа, но побороть в себе это желание никак не могу.
Ужасно жалею, что не дано мне воровских талантов.
И правда, разве обучение этому делу не должно входить в воспитание человека, занимающегося интригами?
Разве не забавно было бы стащить письмо или портрет соперника или вытащить из кармана недотроги то, что может ее разоблачить?
Но родители наши не думают ни о чем, а я хоть и думаю обо всем, но только убеждаюсь, как я неловок и как мало могу помочь делу.
Но что бы там ни было, я вернулся к столу крайне недовольный. Все же прелестница моя несколько успокоила мою досаду, с участливым видом расспрашивая меня о моем мнимом нездоровье. Я же не преминул уверить ее, что с некоторых пор испытываю приступы волнения, расстраивающие мое здоровье.
Она ведь убеждена, что является их причиной, – не следовало ли ей, по совести говоря, постараться их успокоить?
Но она хоть и набожна, но не слишком милосердна: отказывает во всяком любовном подаянии, и, по-моему, отказа этого вполне достаточно для оправдания кражи того, чего не дают.
Но прощайте, ибо, беседуя с вами, я думаю только об этих проклятых письмах.
Из ***, 27 августа 17...
Письмо 43
От президентши де Турвель к виконту де Вальмону
Зачем, сударь, стремитесь вы уменьшить мою признательность?
Зачем соглашаетесь вы повиноваться мне лишь наполовину и словно делаете достойное поведение предметом торга?
Вам недостаточно, чтобы я чувствовала, чего оно вам стоит?
Вы требуете не только многого – вы требуете невозможного.
Если мои друзья и говорили со мной о вас, то они делали это лишь из участия ко мне. Пусть они даже ошибались, намерения у них были самые благие, а вы предлагаете мне в благодарность за этот знак внимания выдать вам их секрет!
Заговорив с вами об этом, я уже сделала оплошность, и сейчас вы отлично дали мне это понять.
То, что с другим человеком было бы простой откровенностью, с вами превращается в легкомыслие и могло бы довести меня до гнусности, если бы я согласилась на вашу просьбу.