Вы и не представляете, какой он был у Сесили!
Она с трудом передвигала ноги, все жесты были неловкие, растерянные, глаза все время опущенные, опухшие, с темными кругами! Круглое личико так вытянулось! Ничто не могло быть забавнее. И мать ее, встревоженная этой сильной переменой, впервые проявила к ней довольно ласковое внимание! И президентша тоже хлопотала вокруг нее.
О, что касается ее забот, то она отпускает их лишь в долг. Наступит день, когда ей можно будет вернуть их, и день этот недалек.
Прощайте, прелестный друг.
Из замка ***, 1 октября 17...
Письмо 97
От Сесили Воланж к маркизе де Мертей
Ах, боже мой, сударыня, как я огорчена, как я несчастна!
Кто утешит меня в моих страданиях? Кто поможет мне советом в моей растерянности и смятении?
Этот господин де Вальмон... а Дансени! Нет, мысль о Дансени приводит меня в отчаяние... Как рассказать вам?
Как вымолвить?.. Не знаю, что и делать. А между тем сердце мое переполнено... Мне надо с кем-нибудь поговорить, а вы – единственная, кому я могла бы, кому я осмелилась бы довериться. Вы ко мне так добры!
Но сейчас вам не следует быть доброй: я этого недостойна. Больше того: я даже не хотела бы этого.
Сегодня здесь все оказали мне столько внимания... но из-за него мне стало только хуже, настолько ощущала я, что не заслужила его!
Напротив, браните меня, браните меня хорошенько, ибо я очень виновна. Но потом спасите меня.
Если вы не будете так добры, чтобы дать мне совет, я умру от горя.
Узнайте же... рука моя дрожит, как вы сами видите, я почти не в силах писать, лицо у меня все в огне... Ах, это и впрямь краска стыда.
Что ж, я пересилю стыд: пусть это будет первым наказанием за мой грех.
Да, я вам расскажу все.
Итак, знайте, что господин де Вальмон, который до сих пор передавал мне письма господина Дансени, вдруг нашел, что это слишком трудное дело, и захотел иметь ключ от моей комнаты.
Могу уверить вас, что я не соглашалась; но он об этом написал Дансени, и Дансени потребовал того же.
А я – ведь мне так больно отказывать ему в чем-либо, особенно с тех пор, как мы в разлуке, от которой он так несчастен, – я в конце концов согласилась. Я не предвидела несчастья, которое из-за этого произошло.
Вчера господин де Вальмон, воспользовавшись этим ключом, пришел ко мне в комнату, когда я спала.
Для меня это было такой неожиданностью, что я страшно испугалась, когда он меня разбудил. Но он сразу заговорил, я узнала его и не стала кричать. И, кроме того, сперва мне пришло в голову, что он принес мне письмо от Дансени.
Однако это было далеко не так.
Вскоре он захотел поцеловать меня, и в то время как я, вполне естественно, стала защищаться, он изловчился и сделал то, на что я не согласилась бы ни за что на свете...
Он стал требовать вместо этого поцелуя. Пришлось уступить. Что я могла сделать?
Я попыталась звать на помощь. Но, во-первых, у меня не хватило сил, а во-вторых, он убедил меня, что, если кто-нибудь придет, он сумеет свалить всю вину на меня. И, правда, легко было бы это сделать из-за ключа.
После этого он все-таки не ушел.
Он захотел второго поцелуя, который – уж не знаю как и почему – всю меня взволновал. А потом стало еще хуже, чем вначале. О, это, разумеется, очень дурно.
Ну, а под конец... избавьте меня от необходимости досказывать, но я несчастна так, что несчастнее быть нельзя.
В одном я себя больше всего упрекаю и все же обязана вам об этом сказать – боюсь, я защищалась не так решительно, как могла бы.
Не знаю, как это получилось. Разумеется, я не люблю господина де Вальмона, совсем наоборот. И все же были мгновения, когда я вроде как бы любила его. Вы сами понимаете, что это не мешало мне все время говорить: «Нет», но я чувствовала, что поступаю не так, как говорю. И это было как бы вопреки моей воле. И ко всему еще я была в таком смятении!
Если в подобных случаях всегда так трудно защищаться, надо выработать привычку к этому!
Правда и то, что господин де Вальмон умеет говорить таким образом, что просто не знаешь, как ему ответить. Словом – поверите ли, когда он ушел, я даже как будто жалела об этом и имела слабость согласиться, чтобы он пришел и сегодня вечером; и это расстраивает меня больше всего прочего.
О, несмотря на это, будьте уверены, что я не позволю ему прийти.
Он еще не успел выйти из комнаты, как я поняла, что мне ни в коем случае не следовало этого обещать. А потому я до самого утра проплакала.
Больше же всего я страдаю из-за Дансени.
Каждый раз, как я вспоминала о нем, рыдания мои усиливались до того, что я просто задыхалась, а не думать о нем я не могла... Вот и сейчас, вы сами видите, к чему это приводит: бумага вся мокрая от слез.
Нет, я никогда не утешусь, хотя бы из-за него одного.
Словом, я совсем изнемогла и все же ни на одну минуту не уснула.
А утром, встав с постели, я посмотрелась в зеркало: можно было в ужас прийти, так я изменилась.
Мама заметила это, как только увидела меня, и тотчас же спросила, что со мной.
Я же сразу начала плакать.
Я думала, она станет бранить меня, и, может быть, мне от этого было бы легче. А она, напротив, стала говорить со мной ласково! Я этого совсем не заслужила.
Она сказала, чтобы я не огорчалась до такой степени! Она ведь не знала причину моего горя. Не знала, что я от этого больна!
Бывают минуты, когда мне хотелось бы не жить.
Я не смогла удержаться.
Я бросилась в ее объятья, рыдая и повторяя:
«Ах, мама, мама, ваша дочка очень несчастна!»
Мама тоже не смогла удержаться от слез, от всего этого горе мое только усилилось.