И вот, чтобы утешить меня, ручка ее задержалась в моей ладони, прелестный стан опирался на мою руку, и мы оказались в самой тесной близости друг к другу.
Вы, несомненно, замечали, как в таком положении, когда защита слабеет, промежутки между просьбами и отказами становятся все короче, как отворачивают голову, как опускают очи долу и как слова, произносимые тем же слабым голосом, делаются все реже и прерывистей.
Драгоценные эти признаки недвусмысленным образом свидетельствуют, что душа уже уступила, но согласия чувств большей частью еще нет.
Я даже считаю, что в таких случаях всегда опасно проявлять чрезмерную решительность. Ибо подобная расслабленность всегда сопровождается неким сладостным ощущением и вывести из него невозможно, не вызвав раздражения, которое неизменно идет на пользу защите.
В данном же случае осторожность была тем необходимее, что мне следовало опасаться, главным образом страха, который должно было вызвать это самозабвение у моей нежной мечтательницы. Поэтому, моля ее о признании, я не требовал даже, чтобы оно высказано было в словах: меня удовлетворил бы даже взгляд. Один только взгляд – и я счастлив.
Милый друг мой, прекрасные очи и впрямь обратились на меня, небесные уста даже произнесли: «Ну да, да я...» Но внезапно взгляд померк, голос прервался, и эта восхитительная женщина упала в мои объятия.
Но не успел я обхватить ее, как она, вырвавшись судорожным порывом, вскричала с блуждающим взором и подняв руки к небу:
«Боже... о боже, спаси», – и тотчас же быстрее молнии упала на колени шагах в десяти от меня.
Я слышал, как рыдания душили ее.
Я приблизился, чтобы помочь ей, но она схватила меня за руки, омывая их слезами, порою даже обнимая мои колени, и при этом твердила:
«Да, это вы, это вы меня спасете! Вы не хотите моей смерти, оставьте меня, спасите меня, оставьте меня во имя божие, оставьте меня!» И эти бессвязные речи с трудом вырывались из ее уст, так часто прерывали их все усиливающиеся рыдания. Между тем она удерживала меня с такой силой, что я просто не мог бы удалиться. Тогда, собрав все силы, я поднял ее на руки. Тотчас же рыдания прекратились, она умолкла, но все члены ее словно одеревенели, и буря эта сменилась жестокими судорогами.
Признаться, я был очень взволнован и, кажется, исполнил бы ее просьбу, даже если бы не был вынужден к тому обстоятельствами.
Во всяком случае, оказав ей кое-какую помощь, я оставил ее, как она просила, и очень этому рад.
Я уже почти вознагражден за это.
Я ожидал, что, как и в день первого моего признания, она не появится в течение всего вечера. Однако часам к восьми она спустилась в гостиную и только сообщила собравшимся, что чувствовала себя очень плохо. Вид у нее был подавленный, голос слабый, все движения – какие-то принужденные. Но взгляд был мягкий и часто останавливался на мне. Так как она отказалась играть, я должен был занять ее место, и она подсела ко мне.
Во время ужина она одна оставалась в гостиной.
Когда все туда возвратились, мне показалось, что она плакала. Чтобы выяснить это, я сказал ей, что, по-моему, у нее опять приступ нездоровья, на что она не преминула ответить:
«Эта болезнь проходит не так скоро, как появляется».
Наконец, когда все стали расходиться, я подал ей руку, и у своей двери она с силой пожала ее. Правда, в этом движении мне почудилось что-то непроизвольное; но тем лучше: лишнее доказательство моей власти.
Бьюсь об заклад, сейчас она очень рада, что все так обстоит: все положенное сделано, остается лишь пользоваться достигнутым.
Может быть, пока я вам пишу, она уже тешится этой сладостной мыслью! А даже если бы ее, напротив, занимал какой-нибудь новый план самозащиты, разве мы не знаем, чего стоят все подобные планы?
Я вас спрашиваю, продержатся ли они дольше нашего ближайшего свидания?
Конечно, я готов к тому, что со мной поломаются, прежде чем уступить. Но – ладно! Труден лишь первый шаг, а потом этих святош и не остановить!
Их любовь – настоящий взрыв: от сопротивления он только сильнее. Моя святоша и недотрога побежала бы за мной, если бы я перестал бегать за нею.
И, наконец, прелестный мой друг, я немедленно явлюсь к вам потребовать исполнения данного вами слова. Вы, наверно, не забыли того, что обещали мне после моего успеха – измены вашему кавалеру? Готовы ли вы?
Я-то жду этого так, словно мы никогда друг друга не знали.
К тому же знать вас, может быть,– лишняя причина желать.
Я справедлив, а не любезник льстивый. [Я справедлив, а не любезник льстивый – реплика одного из персонажей «Нанины», графа д'Ольбана, в VII сцене I действия].
Это у меня будет первая неверность моей суровой добыче. И обещаю вам воспользоваться первым же попавшимся предлогом, чтобы на сутки от нее отлучиться. Это будет ей кара за то, что она так долго держала меня в отдалении от вас. Знаете ли вы, что я занят этим приключением уже больше двух месяцев? Да, два месяца и три дня. Правда, я считаю и завтрашний день, так как по-настоящему завершится оно только тогда.
Это напоминает мне, что госпожа де Б*** сопротивлялась полных три месяца.
Я очень рад убедиться, что откровенное кокетство защищается лучше, чем суровая добродетель.
Прощайте, прелестный мой друг.
Пора с вами расставаться, ибо уже поздно.
Письмо это завело меня дальше, чем я рассчитывал. Но так как завтра утром я посылаю в Париж курьера, то хотел воспользоваться этим и дать вам возможность на один день раньше разделить радость вашего друга.
Из замка ***, 2 октября 17.., вечером.
Письмо 100
От виконта де Вальмона к маркизе де Мертей
Друг мой, меня одурачили, предали, погубили. Я в отчаянии: госпожа де Турвель уехала.
Она уехала, а я об этом не знал.
Я не был при этом и не смог воспротивиться ее отъезду, укорить ее за гнусное предательство!
Нет, не думайте, что я отпустил бы ее. Она бы не уехала, да, она осталась бы, даже если бы мне пришлось применить силу.
Но что получилось?
Доверчиво, ни о чем не тревожась, я спокойно спал, я спал, а в это время меня поразила молния.
Нет, ничего не пойму я в этом отъезде. Женщин так никогда и не узнаешь.
Вспомнить только вчерашний день! Да что я говорю: хотя бы вчерашний вечер! Взгляд ее – такой ласковый, голос – такой нежный. А пожатие руки! И в это самое время она замышляла побег от меня! О женщины, женщины! Вы еще жалуетесь, что вас обманывают!
А на деле каждый наш вероломный поступок – это кража из ваших же запасов.
С каким наслаждением стану я мстить!
Я разыщу эту коварную женщину, я восстановлю свою власть над нею.
Если одной любви достаточно было, чтобы достичь этого, чего же любовь не сможет добиться с помощью мести!
Я снова увижу ее у своих ног, дрожащую, заплаканную, молящую о пощаде своим лживым голосом. Но я буду безжалостен.