Так как она тоже начала приводить в свое оправдание доводы, найти которые было нетрудно, я счел необходимым прервать ее, а чтобы загладить свою резкость, тотчас же прибегнул к лести.
«Если, – продолжал я, – прелесть ваша оставила в моем сердце столь глубокое впечатление, то душу мою покорила ваша добродетель.
И, наверно, соблазненный желанием приблизиться к ней, я осмелился счесть себя достойным этого.
Я не упрекаю вас за то, что вы судили иначе, но караю себя за свою ошибку».
Так как она смущенно молчала, я продолжал:
«Я хотел, сударыня, либо оправдаться в ваших глазах, либо получить от вас прощение за прегрешения, в которых вы меня подозревали, для того чтобы, по крайней мере, с некоторым душевным спокойствием окончить свои дни, которые не имеют для меня никакой цены, раз вы отказались украсить их».
Тут она все же попыталась ответить:
«Долг мой не позволял мне этого». Но договорить до конца ложь, которой требовал от нее этот долг, было слишком трудно, и она не закончила фразу.
Я же продолжал самым нежным тоном:
«Значит, правда, что бежали вы от меня?» – «Отъезд мой был необходим». – «Значит, правда, что вы удаляете меня от себя?» – «Так надо». – «И навсегда?» – «Я должна это сделать». Нет нужды говорить вам, что в течение этого краткого диалога голос влюбленной недотроги звучал сдавленно, а глаза на меня не поднимались.
Тогда я, решив, что надо внести некоторое оживление в эту тягучую сцену, с негодующим видом встал и произнес: «Ваша твердость возвращает мне мою.
Пусть будет так, сударыня, мы расстанемся; разлука наша будет даже большей, чем вы думаете, и вы сможете сколько угодно радоваться делу рук своих».
Несколько удивленная укоризной, звучавшей в моем голосе, она пыталась возразить: «Решение, вами принятое...» – начала она. «Оно лишь следствие моего отчаяния, – с горячностью прервал я ее. – Вы пожелали, чтобы я стал несчастным, и я докажу вам, что это удалось вам больше, чем вы рассчитывали». –
«Я хочу вашего счастья», – ответила она.
И дрожь в ее голосе выдавала довольно сильное волнение. Тут я бросился перед ней на колени и вскричал трагическим голосом, который вам хорошо знаком:
«Ах, жестокая, может ли быть для меня счастье; если вы его не разделяете?
Как могу я обрести его вдали от вас?
Нет, никогда, никогда!» Признаюсь, что, зайдя так далеко, я весьма рассчитывал, что мне помогут слезы, но потому ли, что я не сумел достаточно взвинтить себя, потому ли только, что слишком напряженно и неустанно следил за каждым своим движением, – разрыдаться мне не удалось.
К счастью, я вспомнил, что, когда хочешь покорить женщину, любое средство хорошо, и достаточно вызвать в ней изумление каким-нибудь сильным порывом, чтобы произвести глубокое и выгодное впечатление.
И вот за недостатком чувствительности я решил прибегнуть к запугиванию. С этой целью я и продолжал, изменив только звук голоса, но оставаясь в прежней позе:
«Здесь, у ваших ног, клянусь я либо обладать вами, либо умереть!»
Когда я произносил эти последние слова, взгляды наши встретились.
Не знаю, что эта робкая особа увидела или вообразила, что увидела в моих глазах, но она с испуганным видом вскочила с места и вырвалась из моих рук, уже обвивших ее. Правда, я и не пытался ее удержать, так как неоднократно замечал, что сцены отчаяния, разыгрываемые чересчур пылко, становятся, затягиваясь, смешными или же требуют уже подлинно трагического исхода, к чему я отнюдь не стремился.
Однако, пока она выскальзывала из моих рук, я пробормотал зловещим шепотом, но так, чтобы она могла меня расслышать:
«Итак, значит, смерть!»
Затем я поднялся и, умолкнув, стал бросать на нее дикие взоры, которые хотя и казались безумными, но на самом деле не утратили ни зоркости, ни внимательности. Ее неуверенные движения, тяжелое дыхание, судорожное сокращение всех мускулов, дрожащие поднятые руки – все достаточно явно доказывало, что я добился желаемого действия. Но так как в любовных делах все совершается лишь на очень близком расстоянии, мы же были довольно далеко друг от друга, надо было прежде всего сблизиться.
С этой целью я как можно скорее постарался обрести кажущееся спокойствие и тем самым умерить выражение своего неистовства, не ослабляя, однако, впечатления, которое оно должно было производить.
Переход мой был таков: «Я очень несчастен.
Я хотел жить для вашего счастья – и нарушил его. Я приношу себя в жертву ради вашего душевного мира – и опять же смущаю его». Затем, со спокойствием, но явно напускным, я произнес: «Простите, сударыня, я так не привык к бурным проявлениям страсти, что плохо умею их обуздывать.
Если мне не следовало предаваться столь неистовому порыву, примите во внимание, что это в последний раз.
Ах, успокойтесь, заклинаю вас, успокойтесь!..»
И во время этой довольно длинной речи я незаметно приближался.
«Если вы хотите, чтобы я успокоилась, – ответила взволновавшаяся прелестница, – то и сами держитесь спокойнее». –
«Хорошо, обещаю вам это, – ответил я и добавил более тихим голосом: – Придется сделать над собою большое усилие, но, во всяком случае, – ненадолго. Однако, – продолжал я с таким видом, словно спохватился, – я пришел, чтобы вернуть вам письма, не так ли?
Ради бога, соблаговолите принять их от меня.
Мне остается принести эту последнюю мучительную жертву, не оставляйте у меня ничего, что могло бы ослабить мое мужество».
И, вынув из кармана драгоценный пакет, я сказал: «Вот они, эти обманные уверения в вашей дружбе! Они еще привязывали меня к жизни; возьмите их обратно и, значит, сами дайте знак, который нас с вами навеки разлучит...»
Тут несмелая возлюбленная окончательно поддалась нежному беспокойству: «Но, господин де Вальмон, что с вами?
Что вы хотите сказать?
Разве вы поступаете не по своей доброй воле?
Разве вы не приняли вполне обдуманное решение?
И разве не размышления ваши заставили вас же одобрить тот выход, который мне подсказало чувство долга?» –
«Да, – сказал я, – и этот выход определил решение, принятое мною». – «Какое же?» – «Единственное, которое может не только разлучить меня с вами, но и положить конец моим мучениям». – «Но скажите же мне, на что вы решились?» Тут я заключил ее в объятия, причем она не оказала ни малейшего сопротивления. Столь полное забвение приличий показало мне, как глубоко и сильно она взволнована.
«Обожаемая, – сказал я, рискнув высказать восторженность, – вы не представляете себе, какова моя любовь к вам; вы никогда не узнаете, до какой степени я боготворил вас и насколько чувство это было мне дороже моей жизни!
Да протекут дни ваши блаженно и мирно!
Пусть украсятся они всем тем счастьем, которого вы меня лишили!
Вознаградите же это чистосердечное пожелание хоть одним знаком сожаления, хоть одной слезинкой, и верьте, что последняя принесенная мною жертва не будет самой тягостной моему сердцу.
Прощайте...»
Говоря все это, я ощущал, как неистово билось ее сердце, замечал, как она менялась в лице, а главное – видел, как слезы душат ее, падая из глаз редкими тяжелыми каплями.
Только тут я принял решение сделать вид, что окончательно ухожу. «Нет, выслушайте, что я вам скажу», – горячо произнесла она, с силой удерживая меня.